А потом пошел обычный бой. Ударили винтовки и тайга загремела. Японцы заметались, развернулись вверх, на сопку, стали отстреливаться, но было поздно. Пули свистели и щелкали над нами, несколько раз близко. Я вжался в землю и держал фельдшера за рукав, чтоб не высовывался.

Длилось это недолго. Треск, крики по-японски, снова выстрелы, реже, реже, и наконец тихо. Только гудело в ушах да где-то внизу стонал человек.

— Доктор! — крикнул Стрижак через минуту. — Можно. Чисто.

Я поднялся и пошел вниз, на тракт, с фельдшером и Нестеровым.

Внизу лежали убитые. Двенадцать японцев. Кто ткнулся в землю, кто завалился на бок, у кого так и осталась винтовка в руках. В основном молодые.

Наших потерь не было. У Тихона пробита пулей пола черкески, навылет, тело не задето; он совал в дырку палец и смеялся, и Стрижак цыкнул на него. Черкасову царапнуло руку, вскользь, чуть содрало кожу; Жарков промыл и замотал, и на том все. Больше ничего.

Живых японцев осталось двое. Одного взяли невредимым, он сидел на земле, со связанными руками, и смотрел перед собой пусто, как смотрят те, для кого все кончилось. Второй был тяжело ранен. Он лежал у самого края дороги, и под ним растекалось темное; пуля вошла в живот, и дышал он часто и мелко, с всхлипом.

Я присел возле раненого.

Один из казаков стоял рядом и глядел без всякого участия.

— Да бросьте его, доктор, — сказал он. — Чего возиться. Через час сам помрет. Японец же.

— Пока живой, он раненый, — сказал я. — А раненому положена помощь. Подай перевязку.

Казак поглядел на меня, хмыкнул, но перевязку подал. Я разрезал на японце китель и рубаху. Рана в животе была скверная: пуля прошла внутрь, и там уже наверняка была та кровавая каша, которую в тайге, без операционной, не поправишь ничем. Жить ему оставалось недолго, казак не ошибся. Но пока он жил, я делал то, что делают. Закрыл рану чистой повязкой, подложил под голову скатку, дал морфий, чтобы ушла боль. Лечил его так же, как лечил бы русского. Иначе я не умею.

Он открыл глаза, посмотрел на меня, на мои руки, на китель с орденами, и снова закрыл. Сказать ничего не сказал, да я бы и не понял.

Ракитин тем временем занимался трофеями. Это не грабеж трупов, какой случается в бою, когда с убитого врага тащат, что приглянулось, а осмотр, по порядку. Казакам он велел ничего не брать и сам раскладывал на разостланной шинели оружие к оружию, военное имущество к имуществу, бумаги к бумагам.

— Документы забрать, оружие забрать, — говорил он.

Оружия набралось изрядно. Винтовки у них были японские, пехотные, Арисака, те самые, что я видел у них на всех войнах. Несколько револьверов, у старшего и, видно, у его помощника, армейские, с откидным барабаном. Патроны, подсумки. Бинокли, хорошие, и карманные компасы, несколько штук. Все это Стрижак забирал в обоз, не пропадать же.

У старшего группы нашлось самое интересное. Карта средней части острова, русская дорога на ней нанесена точно и с пометками. Записная книжка, вся в японских значках и цифрах. Деньги, русские, и немало для разведгруппы. Бинокль получше прочих и компас.

Ракитин, как выяснилось, немного знал по-японски, не так чтобы говорить, но читать кое-что мог, с трудом. Он сидел над записной книжкой, водя пальцем по строчкам и шевеля губами, потом остановился.

— Вадим Александрович, — сказал он, не поднимая головы. — А вот это вам будет интересно.

— Что там?

— Тут про вас. — Он ткнул пальцем в страницу. — Описание одного доктора. Словесный портрет. Рост, возраст, лицо. Что при нем жена. Что носите штатское либо военный китель.

Я молчал. Сказать было нечего.

— Хорошо работают, — произнес я наконец.

— Да, — согласился Ракитин. Он сложил книжку, спрятал в карман. — Эту я с собой. Тут много всего, разберусь потом.

Погибших надо было хоронить. Это я сказал сразу, как только стихла стрельба, и Стрижаку это не понравилось.

— Вадим Александрович, — сказал он. — Нам до ночи еще идти. Обоз забрать, тропой назад, потом дальше. А ты хоронить.

— Надо похоронить. Это важно на будущее.

— Их двенадцать. Земля тут, гляди, корни да камень. Пока выроем, стемнеет.

— Значит, выйдем позже.

— Они сюда пришли нас убивать, — сказал Стрижак. — Сидели в кустах, чтоб тебя порешить. А ты их в землю, честь по чести. С чего такая ласка?

— Именно поэтому, — сказал я. — Они пришли убивать, а мы не они. Документы и оружие забрать, личное переписать и запечатать, а тела в землю. Так воюют люди, а не звери. Россия подписала бумаги о том, как воевать по совести, Женевскую да Гаагскую. Вот пусть и будет по совести.

— Доктор прав, — сказал Ракитин.

Стрижак покосился на него.

— И вы туда же, Андрей Платонович? С каких пор жандармы такие жалостливые?

— Я не про жалость, — сказал Ракитин спокойно. — Я про дело. Через месяц, через два японцы могут высадиться и дойти до этих мест. И найдут могилы. Так пусть найдут их такими, чтоб нам потом не пришлось ничего объяснять и оправдываться. Похороненные, с крестом или со столбом, с датой. Это не слабость. Это чтоб у них не было повода.

Стрижак послушал, что-то проворчал.

— Ну, раз даже жандарм за могилы, — сказал он, — тогда хороним. Эй, братцы! Лопаты с вьюков. Рыть будем.

Рыли долго. Земля и вправду была дрянь, корни да камень, и яму на всех одну копали посменно, в несколько рук. Казаки ворчали, но рыли. Пока копали, Ракитин с Нестеровым переписали личное имущество убитых, завернули письма и фотографии в тряпицу и запечатали сургучом, который у Ракитина нашелся в сумке.

Японцев сложили в яму и засыпали. Над могилой Бочкарев с солдатом врыли столб, затесали верх, и я велел вырезать на нем дату и число. Писать по-русски смысла не было, по-японски мы не умели, так что оставили цифры: день, месяц, год и двенадцать. Тот, кто найдет, поймет.

Раненый японец умер, пока рыли. Тихо, без слов. Морфий сделал свое, боли он уже не чувствовал, просто перестал дышать. Я проверил пульс, закрыл ему глаза и велел положить к остальным. Тринадцатого в число на столбе я добавлять не стал. Пусть будет двенадцать убитых в бою, а этот умер от раны, после. Разница небольшая, но для меня она была.

Пленного, того, невредимого, Ракитин забирал с собой. Связанного, под охраной. С ним он собирался разговаривать на юге, не спеша.

Солнце уже клонилось, когда мы закончили. Стрижак оглядел яму, столб, обоз, который уже подвели с тропы, и сдвинул папаху на затылок.

— Ну, — произнес он. — Отвоевались на сегодня. Теперь бы до темноты добраться до воды и ставить лагерь.

— Доберемся.

Я в последний раз поглядел на свежий холм и затесанный столб с цифрами и пошел к лошади. Впереди был юг, где меня, как теперь выяснилось, ждали.

— Поехали, — сказал я.

* * *

* * *

Глава 14

Японца посадили на одну из запасных лошадей и поставили в середину колонны, между вьючными. Руки ему связали спереди, чтобы мог держаться за луку, а повод отдали Тихону. Пленный молчал. Ел, когда давали, пил, когда подносили кружку, и все время смотрел на лошадиную гриву перед собой.

Вышли до рассвета. Лагутин обещал, что к восьми будем в Тихменевском, где есть кузня и можно перековать двух лошадей, сбивших подковы на камнях. До поста оставалось верст пять, когда впереди треснул выстрел.

Стрижак поднял руку, и колонна встала. За первым выстрелом хлопнул второй, потом несколько сразу, вразнобой, и стало тихо. Стреляли далеко, верстах в трех-четырех, но утром в тайге звук разносится хорошо.

— Японец? — сказал Стрижак. — Неужто началось?

— Не похоже, — задумчиво ответил Ракитин.

Стрижак долго не думал.

— Растянуться! — Он развернул коня. — Бочкарев, груз в лес, в распадок, подальше от дороги. Редкин, двоих к грузу, двоих со мной. Андрей Платонович, японца куда?