— Японца при мне.

— При вас так при вас. Тихон, слыхал? Вадим Александрович, ты с фельдшером вторым порядком. Вперед не лезь.

Вьючных свели с дороги за ельник. Казаки спешились, отдали коней коноводам и пошли вперед по обе стороны просеки, от ствола к стволу, быстро и неслышно. Я шел следом с Жарковым и Нестеровым. Сумка через плечо, кольт в открытой кобуре, браунинг в кармане. Позади Тихон вел в поводу лошадь с японцем, а рядом шагал Ракитин.

Через версту лес поредел, пошли пни и вырубки, и за ними показались крыши. Над одной поднимался дым, обычный, печной. Никакого пожара.

Тут на просеку выскочили двое солдат. Без фуражек, у одного винтовка, у другого ничего. Лицо — в крови. Они неслись прямо на нас, остановились, увидев казаков, потом разглядели, кто перед ними, и побежали еще быстрее.

— Свои! — закричал окровавленный, подбегая. — Свои мы! Арестанты взбунтовались!

Стрижак поймал его за плечо и встряхнул.

— Толком говори. Кто, сколько, где.

Толком говорил второй, ефрейтор караула, немолодой, с серым от бега лицом. Окровавленный только кивал.

— С час назад, ваше благородие. На разводе трое на работу не пошли. Заведующий велел пороть, тут же, при всех. Их к скамье повели, а они в драку. Беспалов у надзирателя Кондратьева револьвер вырвал, и Кондратьева из того же револьвера… Наповал. Потом все в караулку. Там винтовки в пирамиде, а нас трое. Побили нас, винтовки взяли. Надзирателя Сапожкова по голове и уволокли. А кто-то вторую казарму отпер, и повалили все.

— Сколько их?

— В партии шестьдесят два человека. Заводил с полтора десятка, может, больше. Остальные кто за ними, кто просто так, раз двери открыты.

— Чем вооружены?

— Берданки из караулки, семь. Револьвер Кондратьева. И у Сапожкова был, тоже взяли. Топоры, ломы со склада.

— А ваши где?

Ефрейтор отвел глаза.

— Кто где. Унтер Зуев с людьми у телеграфа, на том конце. Надзиратели по домам. А мы в лес…

Я посадил окровавленного на пень и наклонил ему голову. Кожа на темени рассечена сантиметров на пять, кость под пальцем целая. Ударили прикладом или чем-то таким. Кровищи вытекло, как с барана, а рана пустяковая: голова всегда кровит так, будто человек уже при смерти. Зрачки одинаковые, говорит связно.

— Жарков, перевяжи. Шить потом.

Цепь уже ушла к опушке, и я пошел следом.

С опушки было видно почти весь пост. Тракт входил в него с севера, и первыми справа стояли постройки рабочей партии. Две длинные бревенчатые казармы, караулка, кухня с высокой трубой, сарай, канцелярия. Все это окружал невысокий забор, поставленный скорее для скотины, чем для людей. За забором, через огород, стоял дом побольше, с крыльцом и белыми наличниками. Дальше вдоль тракта тянулись избы и лавки, а в конце, у реки, над крышей почты висела проволока телеграфа.

Мы вышли к опушке в ту минуту, когда из ворот партии повалила толпа.

Серые халаты, человек двадцать, а то и больше. Бежали через тракт к лесу, но не на нас, а левее, туда, где тайга подступала к дороге ближе всего. Впереди налегке неслись несколько человек с винтовками.

— Стой! — заорал Стрижак. — Стой, стрелять буду!

Передние увидели казаков. Один на бегу вскинул берданку и выстрелил. За ним второй, третий. У ворот повисло белое облако. Порох у берданки дымный, его ни с чем не спутаешь.

Казаки ответили из трехлинеек, коротко и часто. Грохнуло хорошо.

Передний с берданкой сел посреди тракта и выронил ее. Второй повалился лицом вниз и больше не шевелился. Толпа шарахнулась назад, к воротам, давя друг друга. В воротах стоял высокий седой человек без шапки. Он махал руками, загоняя бегущих во двор, и что-то кричал, я не расслышал что. Потом взмахнул рукой еще раз и сел, привалившись к столбу.

Все это заняло меньше минуты.

— Отставить! — крикнул Стрижак. — Не стрелять!

Стало тихо. Дым у ворот расползался и редел. На тракте лежали шестеро. Седого подхватили под руки и утащили во двор, ворота захлопнулись.

Казаки, пригибаясь, выволокли лежавших к опушке. Четверо были мертвы. У одного из живых пуля прошла бедро навылет, по мякоти, и кость осталась цела. Второму разбило предплечье: обе кости, концы торчат из раны, кисть висит.

У Стрижака потерь не было.

Арестанта с бедром я оставил Жаркову. Предплечье обмыл спиртом вокруг раны и поставил отломки на место, пока каторжник, молодой парень с серым лицом, выл и скреб каблуками землю. Рану прикрыл йодоформной марлей, а Нестеров вырубил две гладкие палки на шину. Остальное потом, на столе.

Пока я возился, за забором поднялся крик. Я не сразу разобрал слова.

— Японцы! Японцы уже здесь!

Я обернулся. Тихон вслед за Ракитиным вывел лошадь с пленным на открытое место. Японец сидел в седле в своем кителе, и кто-то его заметил.

— Казаки с японцами вместе! — орал кто-то за забором.

— Остров продали! Японцу продали, а нас в расход!

Крик пошел по двору и по казармам. Я ловил уже только обрывки: губернатор, японцы, сдали, всех перестреляют. Еще через минуту за забором кричали, что японцы высадились в Корсакове и идут сюда, а казаки у них в проводниках.

Ракитин выругался сквозь зубы.

— Тихон, назад, — сказал он. — Живо. В лес его.

Ефрейтор, торчавший возле нас, сказал, что при почте есть сарай, где стоят казенные сани и сбруя. Бревенчатый, с замком.

— Туда, — сказал Ракитин Редкину. — Задами, вдоль леса, чтобы со двора не видели. Двое у дверей. К нему никого не пускать. Ни надзирателей, ни поселенцев, ни любопытных.

Японца увели. Только крик за забором от этого не стих.

Через четверть часа задами, вдоль леса, к нам пробрался унтер Зуев. Плотный, с обвисшими усами, мокрый насквозь. От него мы узнали остальное.

Заводилы засели в доме заведующего, в том, что с белыми наличниками. Дом взяли первым, сразу после караулки. В доме заведующий работами Лихачев, его жена, дочь четырнадцати лет и сын восьми, писарь Окунев, которого схватили прямо в канцелярии, и избитый надзиратель Сапожков. Всего шестеро.

— А прочие?

— Во дворе да по казармам. Человек сорок. Кто с топором, кто с ножом, кто так. Им бы в лес, а вы их назад завернули. В дом заводилы их тоже не пускают. Вот и сидят посередке.

Выходило, что большая часть бунтовщиков оказалась зажата между нами и своими же заводилами.

— Кто у них главный?

— Шмаков, Ефрем. Два раза бегал, оба раза ловили. Ему уже все одно. Беспалов при нем. Это он Кондратьева.

— А седой? Который в воротах руками махал?

Зуев помолчал.

— Короваев это. Федор. Он не заводила. Он их, наоборот, назад гнал, я видел. Его слушают и уголовные, и мужики. Старый Иван, двадцать лет на острове.

Тут из дома закричали.

— Эй! Служивые! Который там в фуражке наших перевязывает! Доктор, что ли?

Кричали из окна, открытого на ладонь. Голос был хриплый, сорванный.

— Доктор! — отозвался я.

— Доктора сюда! Короваева подстрелили! Кровью исходит!

Стрижак посмотрел на меня.

— Нет, — сказал он.

— Матвей Кузьмич…

— Нет, говорю. Там полтора десятка душегубов с берданками. Им в доме терять нечего, один уже надзирателя положил. Войдешь, и будет у них седьмой заложник. Только подороже прочих.

— Там раненый. Истекает кровью.

— Пущай истекает.

Ракитин стоял рядом и молчал. Я посмотрел на него.

— Риск большой, — сказал он наконец. — Тут я с Матвеем Кузьмичом согласен.

— Но?

— Но этот Короваев, если унтер не путает, стоит половины их дома. Сорок человек во дворе сейчас ждут, кто ими будет командовать, Шмаков или он. Если старик выживет, и выживет вашими руками… — Ракитин пожал плечами. — Это может решить дело без единого выстрела. А может и не решить.

Долго раздумывать было некогда. Раненый, кровь не останавливается. Полчаса, и ему уже ничего не понадобится. А в том же доме сидят мальчишка восьми лет, девочка и избитый надзиратель, и все они живы, пока никто не пошел на штурм.