Почерк на бланке мелкий, аккуратный, с сильным наклоном.

— Я бы на его месте побежал, — сказал Стрижак.

— На это я и рассчитываю, — сказал Ракитин.

Уходили в сумерках, по одному и каждый в свою сторону. Ракитин пошел к пристани, Стерлигов к батарее, Стрижак вообще непонятно куда. Я вышел последним, огородами. Сошлись за крайними избами, у моста через ручей, где нас уже ждали Редкин с одним из своих людей и лошади.

К посту на мысу подъехали в половине десятого. Часовой знал от Стерлигова, что надо молчать. Лошадей оставили ему и дальше пошли пешком. Стрижак шел первым. Я в отличие от него тропу в темноте не различал совсем.

У бухты он расставил всех сам. Редкина с его человеком наверху, шагах в тридцати от расщелины, чтобы пропустили и закрыли обратную дорогу. Нас четверых за скалой над площадкой, в кустах, откуда мы смотрели на кострище сверху.

— Не трогать, пока не начнет, — шепотом сказал Ракитин. — Нам нужно, чтобы он начал.

Потом стали ждать.

С моря тянуло холодом, внизу шуршала галька. Гнуса здесь было меньше, чем в тайге, ветер сносил его, но и того, что осталось, хватало. Чересчур шевелиться нельзя. Стрижак лежал рядом со мной на животе, подложив под подбородок кулак, и, похоже, дремал. Ракитин не двигался вовсе. Стерлигов один раз поправил кобуру и после этого затих.

Около часа ночи наверху зашуршал бамбук.

Шаги осторожные, но человек шел уверенно, как ходят по знакомой дороге. Один раз он остановился, и даже стало слышно, как он дышит. Потом двинулся дальше. Стрижак рядом со мной перестал дремать.

На площадку спустился высокий сутулый человек с мешком через плечо. Постоял, послушал, повернув голову к морю. Мешок положил на камень. Потом сбросил траву с плавника, сложил дрова в круг из камней, подсунул под них бересту и чиркнул спичкой, прикрывая огонь ладонью.

Спичка на секунду осветила его. Длинное желтое лицо, жидкие рыжеватые усы.

Береста занялась. Он подкладывал плавник не торопясь, по одному полену, и ждал, пока каждое разгорится. Огонь поднялся выше камней, и внизу на воде лег красноватый отсвет. Сапоги у него до голенищ в рыжей глине.

Тогда он достал из мешка большой сложенный кусок парусины, встряхнул и развернул. Встал сбоку от огня, взял полотно за два угла и завел его перед огнем со стороны моря.

Отсвет на воде погас. Через секунду он отвел полотно, и отсвет вернулся. Погас. Вернулся. Погас надолго, на три-четыре счета, и вернулся опять. Потом два раза коротко, подряд.

— По специальности работает, — едва слышно усмехнулся Стрижак.

* * *

Историческая справка

Пётр Карлович Лейман оказался на Сахалине после истории с английским пароходом «Олдгамия» (Oldhamia). Незадолго до Цусимы русская 2-я Тихоокеанская эскадра захватила этот британский пароход, который шёл в Японию с грузом, признанным военной контрабандой, в источниках упоминается в том числе керосин. Английский экипаж сняли, а на судно посадили русскую призовую команду: несколько прапорщиков и около четырёх десятков матросов. Лейман, ранее служивший на броненосце «Император Александр III», стал одним из офицеров команды. «Олдгамия» получила приказ самостоятельно идти во Владивосток, огибая Японию с востока.

И вот тут всё пошло наперекосяк.

В густом курильском тумане судно ошиблось в счислении и налетело на камни у острова Уруп около 19–21 мая 1905 года. Снять пароход с камней не смогли. Экипаж и часть припасов свезли на берег, а само судно, опасаясь захвата японцами, в итоге уничтожили огнём.

Получилось довольно жуткое положение: около сорока русских моряков сидят на практически необитаемом Урупе, вокруг море, Япония рядом, своего корабля больше нет, связи никакой.

Сначала они пытались искать какое-нибудь населённое место или судно на острове, но безуспешно. Разведывательные партии буквально продирались через кустарник, скалы, ущелья и речки и за два дня прошли всего несколько миль. Стало ясно, что спасение по суше не получится.

Тогда они решили отправить шлюпку на Сахалин.

Но обычный корабельный бот для такого перехода был плохо приспособлен. Моряки фактически устроили на берегу маленькую верфь из ничего. Нашли прибитые морем брёвна, ножами выстругивали из них мачту, из шлюпочных чехлов шили паруса, из распущенного пенькового каната делали снасти.

После испытания бот отдали Лейману.

С ним пошли 10 матросов. Они взяли оружие, пресную воду и провизию примерно на две недели. Задача была не просто «спастись самим», а добраться до Сахалина и сообщить, что остальные люди остались на Урупе и нуждаются в помощи.

И вот эта маленькая лодка действительно ушла в открытое море.

От Урупа до южного Сахалина по прямой примерно полтысячи с лишним километров, а реальный маршрут больше. Для одиннадцати человек на парусно-весельном боте это очень серьёзный переход: холодное Охотское море, туманы, ветер, практически никакой возможности укрыться от непогоды.

14 июня 1905 года они пришли в Корсаковский пост.

В результате Лейман потом успел повоевать при обороне Южного Сахалина, в том числе его группа участвовала в столкновениях с японцами в районе Владимировки и моста через Рогатку. Позже он попал в японский плен вместе с частью защитников.

Русские так и не успели снять оставшуюся команду «Олдгамии» с Урупа. В итоге практически вся она попала к японцам в плен.

После того как Лейман с десятью матросами добрался до Корсаковского поста, местное руководство немедленно сообщило о людях, оставшихся на Урупе, и хотело отправиться за ними. Для этого даже приготовили парусную шхуну, однако из Владивостока пришёл приказ не проводить самостоятельную спасательную экспедицию.

* * *

Ставьте, пожалуйста, лайки, и подписывайтесь!

Глава 17

Он повторил все с начала, в том же порядке. Потом опустил полотно, сложил его вчетверо, сунул в мешок и стал раскидывать костер носком сапога.

Ракитин все это время держал руку у Стрижака на плече. Теперь он ее убрал.

— Подними руки! — сказал Стрижак в полный голос.

Он уже стоял на краю скалы, над самой площадкой, с наганом в руке. Я вынул кольт и взвел курок. Рядом щелкнуло у Стерлигова. Лузгин вскинул голову, но от огня в темноту много не разглядишь.

Правая рука у него пошла к карману пальто и остановилась на полпути.

— Не надо, Леонтий Андрианович, — сказал Ракитин. — Вас видно, а нас нет. И нас больше, чем вы думаете. Да и вообще мы вас запросто застрелим.

Услышав свое имя и отчество, Лузгин обмяк. Постоял еще секунду и медленно поднял руки, растопырив пальцы.

Наверху затрещал бамбук. Редкин со своим солдатом спускался по расщелине. Стрижак спрыгнул на площадку, обошел Лузгина сбоку и вынул у него из кармана револьвер. Короткий бульдог с облезлым воронением. Стрижак повернул барабан к угольям и хмыкнул.

— Полный. Гуляет человек у моря от бессонницы, а барабан полный.

Ракитин спустился следом.

Стрижак нагреб сапогом гальки с края площадки и засыпал костер. Кое-где под камнями еще краснело, потом погасло и это. Стало совсем темно, только над обрывом стояли звезды.

Ракитин сел на большой камень у скалы. Судя по окуркам, Лузгин много раз сидел на нем сам. Редкин связал ему руки спереди и поставил напротив. Стерлигов встал сбоку, я остался у расщелины.

— Давно? — спросил Ракитин.

Лузгин молчал.

— Леонтий Андрианович, я спрашиваю не для протокола. Протокол будет потом, и спрашивать вас там будут долго и подробно. Мне сейчас нужно немного. Давно?

— С зимы.

Голос у него был сиплый и бесцветный, как у человека, который давно ни с кем не разговаривал.

— Кто?

— Не знаю. Двое. На материке.

— Вы ездили на материк?