Заявление она написала тут же, в канцелярии, за столом секретаря, под его диктовку. Прошение о зачислении в число слушательниц, такого-то числа, подпись. Секретарь промокнул, посмотрел на свет, будто проверял, не подделка ли, и убрал в папку.

— Теперь формальности, — сказал он. — Бумаги, справки, все, что положено. Это займет неделю или две. А на лекции можете приходить с понедельника. Расписание на стене. Первый курс, анатомия с восьми.

Мы вышли на улицу, и она первые сто шагов молчала. Потом остановилась.

— Анатомия с восьми. Ты слышал? Я буду ходить на анатомию с восьми утра. Каждый день. В анатомический театр.

— Слышал.

— И буду резать трупы.

— Будешь.

— Господи, — сказала она, — какое счастье.

Я посмотрел на нее расширившимися глазами, она засмеялась.

— Привыкай к тому, что у тебя жена будущий лекарь, а у них странное чувство юмора. Не знаю, слышал ли ты об этом…

— Совсем немного, — кивнул я. — Пару раз пришлось столкнуться. Сначала оторопь берет, потом привыкаешь.

Она снова засмеялась.

Домой мы пошли пешком, и не по прямой. Через Троицкий мост, по набережной, мимо Летнего сада. Потом я поймал извозчика, потому что до Тверской было еще версты две. Аня шла и говорила. Про анатомию. Про то, что надо купить второй учебник, потому что мой старый, и халат. Что она сегодня же напишет Стрелецкой в Харбин, и Гольдину, и еще кому-то.

В извозчике она замолчала. Долго смотрела на Неву, потом на меня.

— Вадим. Неужели у нас началась спокойная жизнь?

— Похоже на то, — сказал я.

— Ты в это не веришь.

— Поверю! Привыкну!

— Правильно. Привыкай, — сказала она и взяла меня за руку.

Статью про активированный уголь я написал за вечер.

Название вышло скромнее, чем у пенициллина. Об угле, обработанном прокаливанием, как средстве при отравлениях и при заразных болезнях кишечника, и о простом способе проверки его поглотительной силы. Смысл был тот же, что и в остальных: не только «действует», но и «сколько». Обыкновенный аптечный уголь, который отпускают от вздутия, поглощает мало. Тот же уголь, прокаленный правильно, в закрытом сосуде, без воздуха, а потом еще раз, с паром, поглощает в десять и в двадцать раз больше. Разница такая же, как между тряпкой и губкой. И проверить это может любой провизор, у которого есть склянка, весы и любой краситель: сколько раствора обесцветит навеска угля, столько у угля и силы. Метиленовая синь, фуксин, что угодно, лишь бы одно и то же для всех партий. Партия, которая обесцвечивает меньше положенного, в дело не идет.

Дальше шло применение. Отравления: мышьяк, алкалоиды, грибы, сулема, все, что глотают по ошибке или нарочно. Уголь взвесью в воде, побольше и как можно раньше, пока яд еще в желудке и в кишках. Брюшной тиф и дизентерия, где уголь связывает не микроба, а то, чем микроб отравляет кровь. Здесь я мог сослаться на Маньчжурию. Ограничения: не при кислотах и щелочах, потому что там надо не поглощать, а промывать, и не вместо промывания, а после него.

Подписал я сам. Лекарь В. Дмитриев. Первая, под которой я подписался лекарем. Веденский, когда я показал ему, посмотрел на подпись дольше, чем на текст.

— В «Русский врач»?

— Туда. Владиславлев печатал трубку, напечатает и уголь.

Веденский согласился и ушел, а я остался думать.

Статья это хорошо. Ее прочтут. Кто-то из уездных врачей попробует, кто-то напишет в редакцию, что все это ерунда, кто-то попробует и напишет, что помогает. Через полгода об угле будут знать в двадцати больницах. Через год, может быть, в двухстах. И в каждой из них провизор будет прокаливать его сам, в своей посуде, при своем огне, и в каждой уголь будет получаться свой. Статья не сделает уголь одинаковым, но… Одинаковым его делает завод.

Нужен завод. Нужны склянки с этикетками, одинаковые, как галоши. И нужен человек, который знает, как продавать одинаковые вещи тысячами.

Такой человек у меня был. Он сидел на Обводном канале, в кабинете с планом завода на стене.

Письмо я написал в тот же вечер. Что у меня есть предложение, которое к резине отношения не имеет, но имеет отношение к тому, чем «Треугольник» силен, и что я прошу встречи.

Ответ пришел утром: рад, послезавтра, в два.

В папке у меня лежало все, что я мог собрать. Статья про зеленку, та, что с Веденским, оттиск. Выписки из журнала лечебницы, по группам, с датами. Статья про уголь, в рукописи. И две склянки: одна с зеленым раствором, другая с черным порошком.

Утеман встал мне навстречу.

— Доктор. Вы написали: к резине отношения не имеет. Признаюсь, я заинтригован. Резина это то, что мы умеем. Что еще мы умеем, по-вашему?

— Продавать. Одинаковые вещи, тысячами, с вашей маркой. И знать, кому.

Он сел и сложил руки на столе.

— Продолжайте.

Я выложил на стол склянки и рассказал. Коротко, как докладывал принцу: что это, откуда, как действует, что доказано и чем доказано. Про зеленку он слушал, глядя на склянку. Про уголь встал, взял вторую, открыл, понюхал, потрогал пальцем и вытер палец платком.

— И ни на то, ни на другое привилегии нет.

— Нет и быть не может. Краситель известен тридцать лет. Уголь известен вообще всегда, а способы его прокаливания уже описаны в чужих патентах.

— То есть любой аптекарь может все это сделать.

— Любой. Если захочет.

— И вы предлагаете мне вложить деньги в то, что завтра сделает любой аптекарь.

— Я предлагаю вам сделать это сегодня. Раньше любого аптекаря. И сделать так, как аптекарь не сделает: чтобы в каждой склянке было одно и то же, чтобы на каждой стояла ваша марка и чтобы врач, покупая, не думал, какую взять. Аптекарь сделает раствор для своей аптеки. Вы сделаете его для всей России. Пока другие сообразят, вы продадите первые сто тысяч.

Утеман смотрел на меня без улыбки и не перебивал.

— Сто тысяч, — сказал он. — Хорошее число. Большое. А кому?

Я открыл папку.

— Лечебницам. Земствам, они уже берут ваши трубки и знают вашу марку. Красному Кресту, у которого сейчас сотни госпиталей и в каждом гноятся раны. Фабричным амбулаториям. Аптекам. И армии, но с армией я бы не торопился. Общеармейского заказа не будет, интендантство думает годами. А отдельный госпиталь, отдельный отряд, где врач читал статью и хочет попробовать, это возможно, и этого может быть много.

— Аптеки не возьмут то, что не спрашивают.

— Поначалу не возьмут, но потом ситуация изменится. Это лечит — значит, это нужно. Не станет продавать один — продадут соседи, и получат прибыль вместо него.

Утеман молчал долго. Потом придвинул к себе оттиск и стал читать.

— Так, — сказал он. — Теперь я скажу вам, что я об этом думаю.

Он положил оттиск.

— Мысль правильная. Для того чтобы заработать на веществе, не обязательно им владеть. Достаточно первым сделать его товаром. Одинаковым, узнаваемым, с маркой. Мы так продаем галоши, доктор. На галошу тоже нет привилегии, и делают их еще четыре завода, а покупают наши. Потому что знают, что наша не протрется.

— Именно.

— Теперь трудности. Первая. Мы резиновая мануфактура. Лекарства мы делать не можем, и не потому, что не умеем. Потому что не имеем права. На выпуск лекарств нужно разрешение, помещение, которое осмотрят, и управляющий из провизоров, который будет отвечать головой. Заводить свою лабораторию долго.

— Знаю.

— Хорошо. Тогда вы знаете и выход. Мы не делаем сами. Мы находим аптечную лабораторию, которая уже имеет право, и заключаем с ней договор. Они готовят по вашей прописи, под вашим надзором, а мы даем деньги, склянки, этикетки, коробки, рекламу и сбыт. Товарищество вкладывает, лаборатория производит, марка наша. Так уже делается. В этом году в Петербурге одному фирменному средству разрешили именно такой путь, при аптечной лаборатории, я знаю этот случай, потому что пробки в их склянках наши.