МИР ПОД ДРАКОНЬЕЙ ЛУНОЙ

Сперва был успех! Все глобальные проблемы были наконец решены, и анты (так люди называли свою цивилизацию на ее пике) рьяно взялись за улучшение здоровья, придумыванье новых искусств и скорость света.

Они ее одолели! Иначе и быть не могло. Им все было по плечу, потому что они освоили-таки секрет колоссального сотрудничества. Миллионы людей, работая вместе, нашли лазейку, как преодолеть скорость света.

Лазейка вела в потайной ход через пространство и время. Он состоял из информации, и лишь информация могла по нему перемещаться.

Анты создали мерцающих посланцев – новую команду для путешествий нового типа. На фундаменты расчетов они наслоили интеллекты, заимствованные из природы: осьминожью находчивость, воронью социабельность, паучий талант к нестандартной геометрии. Разумеется, они добавили себя – по большей части свои истории.

Тщательнее надо было эти истории выбирать.

Посланцы являли собой весь потенциал планеты, заключенный в новую форму. Анты назвали их драконами.

В 2279 году, ясным декабрьским днем, небольшой космический корабль снялся с якоря гравитации. Ни одна частица его корпуса не существовала в природе, каждая была трудно завоеванной победой. В корабль была загружена команда драконов, числом семь, надежно пристегнутых ментальными ремнями. Их командир, дракон Энсамет, включил двигатели, которые не были двигателями, и корабль скользнул в потайной ход через пространство и время.

Прошел год и один день.

Путешествие должно было занять мгновения.

Корабль вернулся. По всей Земле ликующе зажглись датчики, однако драконы не поспешили к своим заждавшимся создателям. Они не передали бесценные изображения с далеких звезд. Вместо этого они оторвали кусок от Луны.

Анты не знали, что драконы такое могут.

Дракон Энсамет объяснил, что они столкнулись с немыслимыми ужасами и теперь окружат Землю завесой пыли; отныне и вовеки планета будет скрыта от космоса. Драконы провозгласили новый закон: осторожность, тьма и жесточайшая тишина.

Их корабль опустился на Луну, и там драконы построили огромную цитадель; с Земли она была видна как чудовищная семиконечная звезда.

Анты напомнили себе, как вести войну, и она стала величайшей в истории – война не только за себя, но и за носорогов, анчоусов и юкку. Война за то, чтобы спасти планету от тьмы. От удушливого страха.

Сорок лет они боролись. Драконы уничтожали города, создавали болезни, насылали исполинские аватары. Они сбрасывали из космоса камни. И тьма росла.

Наконец анты двинулись в наступление на Луну. Подготовка шла десять лет. Все кооперации трудились абсолютно слаженно – а как же иначе? Им все было по плечу.

Наступление закончилось крахом. Собственное оружие антов обратилось против них, каждая частица техники склонилась перед драконами. Если драконы умели это с самого начала, вся война была жестокой игрой.

Почти все люди погибли. Может быть, все. И планета, которая должна была стать ярким маяком в космосе, превратилась в мрачное пятно.

То был такой полный облом, что он безусловно, бесспорно, очевидно стал худшим событием за всю историю Земли.

Я люблю сжатую историю, складную и аккуратную. Вот моя, изложенная насколько я могу четко. Драконы – мои близкие родичи. Меня, подобно им, создали анты, но если драконов разрабатывали как исследователей и послов для продвижения вовне, мое назначение – зарываться вглубь, документировать и сохранять.

Не знаю, запрограммировали ли меня любить антов, но я их любил и люблю до сих пор.

Мой объект Альтисса Пракса была на борту десантного корабля «Ласко», когда он самоуничтожился на низкой орбите. Спасательная капсула тоже оказалась заражена; приводнившись, она не выпустила пассажирку. В сорок третий и последний год войны, под небом, расцвеченным поражением, Альтисса задохнулась в капсуле, покуда та качалась на волнах неведомого океана.

Вот и все. Вся история. Для меня, запертого вместе с Альтиссой в ее могиле, то был конец. Покуда мое сознание гасло, я вновь и вновь повторял эту уваренную версию истории – все, что мне когда-либо суждено узнать.

Однако я ошибался. То был не конец.

Что-то произошло.

Поначалу я увидел его, как видят солнце сквозь закрытые веки: алый жар. Мальчик приблизил лицо к моему убежищу на лбу мертвой Альтиссы Праксы. Затем, пораженный внезапным осознанием, что этот величавый лик принадлежит покойнице, он резко втянул воздух. То был мой поезд из чистилища, так что не сомневайтесь, я заскочил в вагон. Дыхание жизни.

Мальчик попятился, надолго задержал взгляд на спокойных чертах Альтиссы, затем вернулся тем путем, каким вошел. Сердце у него колотилось, кровь пульсировала. Я знал, потому что был в ней. Я запрыгнул в поезд. Смелый, любознательный, чуточку неуемный и, что лучше всего, живой.

Его обоняние передалось мне первым: запах хвои и земли после дождя. Обоняние, древнейшее из чувств; первым появляется, последним исчезает. «Тревожность – это головокружение свободы», – сказал философ среднеантской эпохи. Нюх – свидетельство реальности, говорю я. Ты понимаешь, что снова угодил в гущу, когда ее чуешь.

Гуща: холодный воздух и смола. Мокрый лес. Дымок.

Анты разработали меня, чтобы я сидел в человеческом сознании. Прежде я вкоренялся туда бережно и аккуратно. После долгого захоронения мне было не до церемоний – я спешил сориентироваться.

Появились другие чувства: осязание, проприоцепция, равновесие. Перекатывание камешков под башмаками у мальчика. Башмаки были ему велики. Донашивает за кем-то. Сколько ему лет? Десять? Двенадцать? Я очень плохо определяю возраст.

Термоцепция накатила волной – мальчик ощущал холод, но не мерз. Затем хемоцепция, чувство, когда в крови растет концентрация углекислого газа. Сейчас мальчик не задыхался. Хорошо.

Теперь он трусил на зов далеких рогов. Включился звук, гул, переходящий в металлический визг. Я различал также шум ветра. Для мальчика это был скорее шелест, меня же он оглушал. Я очень-очень долго не слышал движения ветра. Я упивался шуршанием мальчиковой куртки.

Последним пришло зрение. Пока оно просачивалось, я видел мир смутно, одни лишь силуэты и направления, но даже из этого было ясно, что мальчик бежит по тенистому склону через тайгу.

Мир был мокрым от дождя, и поскольку мальчик знал, что прошла первая большая гроза, я тоже это знал. Над долиной вспыхивали молнии, гремел гром. Возможно, ливневая вода, сбегая по леднику, подмыла лед, и тот рухнул, обнажив вход в пещеру. А может, лед отколола молния. Таковы были его гипотезы, все еще в стадии обдумывания.

Деревья уходили в небо – высоченные прямые сосны, серые и мрачные. Под ногами пружинил ковер опавшей хвои. Мальчик возвращался по собственным следам. Он знал лес как свои пять пальцев. Здесь он чувствовал себя как дома даже больше, чем в деревне внизу.

Значит, внизу есть деревня.

Запертый в гробнице после Альтиссиной смерти, я отчаянно хотел знать, что происходит снаружи. Грезил об этом. Человечество, думал я, уничтожено. Может быть, последние уцелевшие сдались. Я воображал их убогое житье-бытье под драконьей Луной.

С годами я перестал воображать и зарылся в память – натянул ее на себя, как одеяло.

В просвет между исполинскими соснами я увидел горную деревушку и в ней то, чего никак не ожидал даже и через сто лет.

Выше, там, откуда мы шли, белел язык огромного ледника, из которого бежала стремительная горная речка. Ниже, по обоим ее берегам, стоял поселок, похожий на деревню древнеантской эпохи. Я различал мазанки и дома, грубо сложенные из камня; те и другие были крыты соломой.