– Все верно, – подтвердил Шарп, и внутренности Дориана рухнули куда-то вниз. Голова сразу заболела от сотни вопросов, что, как пчелы, жалили виски.

Дориан разозлился так сильно, что желудок обожгло изжогой. Это все было неправильно. Нечестно! По отношению к нему – да и ко всем мортицианам «Грейвстоуна»!

– Эдгар проработал в пекарном доме около двадцати лет. В записях сестер милосердия указано, что долгие годы он страдал от выраженного конъюнктивита и затяжного кашля, вызванного аллергенами, сопутствующими его профессии. Сегодня утром мистер Бейкер задохнулся в пекарском доме, очередной раз вдохнув мучную пыль и не сумев побороть приступ, он замертво упал на раскаленную сковороду, где топил сахар, и обжег себе лицо. Эдгар Бейкер скончался от болевого шока и асфиксии.

Понятно, почему в морге с утра стоял приторный запах. Мертвые тела пахли по-разному. Все зависело от вида смерти, которая их настигла. Но чтобы от трупа пахло жженой карамелью – для Дориана было впервые.

– С завтрашнего дня начнется ваше обучение, – объявил профессор Шарп, – а сегодня у вас есть время собрать вещи и заселиться в башню мортициан.

– Но профессор! – запротестовал Дориан. – Перчатки не могут выбрать… такую, как она.

– Это какую? – зашипела Гвинет.

– Бездарную глупую сироту, – с отвращением бросил Дориан.

Профессор Шарп закашлял, намекая, что им двоим пора замолчать. Гвинет повезло, иначе Дориан продемонстрировал бы ей свое мастерство препарирования. Ее дрожащее тело идеально подошло бы для оттачивания этого навыка.

– Вы и сами все видели, мистер Морроу. Не отрицайте очевидного, – произнес профессор Шарп. – Теперь вы напарники.

Дориан хотел было ему возразить, но тот не позволил.

– Расписание семинаров вы получите завтра на показательном вскрытии Эдгара Бейкера. – Профессор посмотрел на труп на столе. – Семья покойного благородно пожертвовала тело нашему бюро для обучения мортициан.

Это было неудивительно. Похоронное бюро в Каслтауне было одной из самых старинных организаций, и оттого почитаемой. Многие боялись «Грейвстоуна» и обходили его, как и студентов, стороной. Многие хотели здесь побывать и воочию увидеть морг, о котором распускали столько слухов. Кто-то и вовсе был готов отдать последнее, чтобы вступить в ряды его работников. Однако лишь единицы учились здесь. Лишь единицы давали клятву жизни и смерти – потомки самых знатных родов, чьи поместья стояли там, где Ирландское море облизывало песчаные пляжи.

И Гвинет Гриффин среди них не было места.

– Я хочу поменять напарницу, – сказал Дориан. – Дайте мне другого Нетленного.

– Это невозможно, – сухо ответил профессор. – Мисс Гриффин – способная ученица. Перчатки выбрали ее, а не кого-то другого. Да, мисс Гриффин не имеет того опыта, который имеете вы, но, несмотря на это, она работала в госпитале Каслтауна и была там лучшей сестрой милосердия. За нее поручился сам…

– Кто?! – вспылил Дориан.

– Ваш отец.

Дориан опешил. Гвинет тоже.

Профессор Шарп направился к выходу. Воздух в морге дрожал – то ли от злости, которую источал Дориан, то ли от высокомерия Гвинет, зазнавшейся сильнее после услышанного.

– Вы же знаете, мистер Морроу, – негромко заговорил Шарп, остановившись, – что решения, которые принимает ваш отец, служат во благо мортициан, не так ли?

– Да, профессор, – шумно выдохнув, согласился Дориан.

Шарп был прав. Как и глава рода Морроу.

– До завтра, – попрощался профессор. – Ах да, мисс Гриффин, уберите с пола остатки вашего завтрака. – Поднявшись по лестнице, он наконец покинул морг.

Гвинет устало вздохнула. Она не хотела смотреть на Дориана – Дориан, напротив, бесцеремонно разглядывал ее. Каштановые кудри невероятно раздражали. Они спадали по спине, почти касаясь поясницы. Ужасно негигиенично… Еще и старомодно. Все уважающие себя девушки уже давно собирали волосы в высокий пучок.

– Ты пожалеешь о том, что приблизилась к избранным. – Дориан сделал шаг к Гвинет, она – два от него.

– Ты ничего мне не сделаешь, я хорошо тебя знаю.

– Правда так думаешь? Тогда заруби себе на носу, что ненависть моя к тебе лишь окрепла.

Гвинет вскинула брови и шагнула к Дориану. Тому стало мерзко. Он не хотел, чтобы Гриффин к нему прикасалась.

– Хотя… ненависти мало, чтобы описать то, что я испытываю к тебе и Прэтту.

– Не смей говорить о нем! – вспылила Гвинет. – Одна из заповедей обязует мортициан чтить мертвых. Не нарушай это правило, иначе я расскажу обо всем Шарпу.

Дориан рассмеялся. Эхо ударилось о блестящий кафель морга и растворилось в его темных углах.

– Как смело, безродная. Только где была твоя отвага, когда ты осматривала труп, а? – Он давил на нее, говорил грозно и тихо.

Гвинет стиснула зубы так, что скулы на ее худощавом лице стали еще острее. Ими можно было бы делать надрезы на трупах, подслушивающих разговор из морозильных ящиков.

Дверь в морг открылась с протяжным скрипом. На лестнице послышались шаги и голоса приближающихся мортициан.

– Твой дружок плохо кончил. – Дориан наклонился к Гвинет и поморщился от запаха переваренной еды. – Смотри, не повтори его судьбу.

И, толкнув ее плечом, он ушел, оставив безродную на растерзание другим спустившимся в морг мортицианам.

Гвинет знала, что в морге похоронного бюро «Грейвстоун» она встретит Дориана Морроу, но никак не могла вообразить, что перед ней предстанет до неузнаваемости изменившийся наследник древнего рода и мортициан. Гвинет не видела Дориана целый год, и ему, кажется, хватило этого времени, чтобы возненавидеть все, что между ними было. Наверное, он думал, что грубыми словами может ранить ее, но Гвинет было плевать. Дориан никогда не внушал ей страха. А вот обуглившийся труп на секционном столе, источающий запах жареного мяса и крови, – еще как.

Гвинет впервые побывала в морге. Она представляла его иначе, думала, что вонь здесь будет удушающе мерзкой, а мортицианы будут сновать туда-сюда в заляпанных кровью фартуках мимо разбросанных по полу частей тел и внутренностей. Но морг оказался… чистым. Гвинет не знала, что все рассказы старой сестры милосердия Мардж окажутся ложью. Кафель на стенах блестел, и даже стыки плит на полу были идеально вычищены. Пахло тут только хлором и спиртом – если, конечно, забыть об Эдгаре Бейкере.

Морг находился в подвале. Он был большим, с кучей комнат, которые Гвинет не успела обследовать. Профессор Шарп встретил ее у входа в «Грейвстоун» и, сопроводив через учебный коридор сквозь толпу глазеющих на новенькую мортициан и зал, где семья пекаря обливалась слезами, завел в морг. Гвинет так сильно волновалась, что успела запомнить лишь пару картин на стенах и плач жены Эдгара Бейкера. Ладони вспотели еще на улице, когда Гвинет заметила издалека шпиль главной башни похоронного бюро. Она поправила ворот белой рубахи, надеясь хоть немного сойти за одну из тех, кто там учился. Однако благородной крови в ней не текло, и Дориан Морроу не поленился еще раз напомнить ей об этом.

Гриффин не понимала, почему он смотрел на нее с презрением, с каким здоровые смотрят на чумных. Раньше, завидев ее, он улыбался, смеялся над ее кудрями и шутил, что из-за них Гвинет похожа на пугало в поле Вудов; слушал ее истории и ждал то в лесу, то на берегу Ирландского моря. Гвинет не понимала, что изменилось за этот чертов год, который она провела в трауре по друзьям, сидя в хижине или в архиве лазарета.

Сейчас во взгляде Дориана была такая ненависть, будто Гвинет убила кого-то из членов его семьи. Она заподозрила неладное еще летом, когда всю зиму и весну Дориан не приходил на то самое место, о котором знали лишь они двое. Гвинет переживала за него, зная, на что способен его отец, и писала письма, хоть и понимала, что, скорее всего, они послужат розжигом для камина в доме Морроу. Дориан не отвечал. Он отстранился, потерялся. И Гвинет, приняв это, отступила.

В начале осени она узнала, что тоже станет мортицианом. Гвинет ждала этого дня и думала, что их встреча растопит лед, намерзший между ними за долгую зиму, пасмурную осень и дождливое лето. Однако Дориан и сам превратился в колючую вьюгу. Он кривил губы в усмешке, заметив, что Гриффин бледнеет при виде трупа. Смеялся, когда она плакала, и с презрением напоминал, что ей здесь не место.