Он ушел, громко хлопнув дверью и выругавшись. Гвинет видела, как он пинает бедный стог сена, как расстегивает рубашку, пытаясь остудить тело, вспыхнувшее от злости. Гвинет не злилась на Финна. Знала, что он переживает, потому что боится потерять ее, как потерял братьев и отца двадцать лет назад. И как по весне потерял сестру, а в осенней ночи – лучшего друга. Тогда в живых осталась лишь Гвинет.

Стоя у окна, она измельчала в ступке кристалл, крошку которого позже высыпала у порога. Торговка обещала, что зло, едва ступив на порог, вспыхнет, как сухой лист клена, и сгорит. И если Гвинет не сможет остановить тени Самайна, пусть с ними справятся хотя бы эти, как уверял ее Финн, бесполезные обереги.

Смерть.

Она окружала Дориана: дом, город и весь этот гниющий мир, где в кости въедалась смердящая сырость, а туман душил сильнее петли. Смерти боялись. Она была чем-то таинственным и неизведанным, запретным. О ней шептались в лавках на углу, на мостовых, залитых дождем, в грязных пабах на набережной, где мужчины топили отчаяние в дешевом роме. Дориан видел, как люди содрогаются от страха при одной лишь мысли, что рано или поздно их настигнет старуха с косой. Он слышал, как над гробами в церквях рыдают вдовы, видел, как дети, вцепившись в плащи родителей, боятся заглянуть внутрь деревянного ящика. Жители Каслтауна молились, просили долгих лет жизни себе и здоровья другим. Будто там, наверху, куда то и дело устремлялись глаза скорбящих, кто-то сидел и, выслушивая, записывал просьбы. Лишь мольбы Дориана оставались без ответа.

Мысли о смерти были запретными. Везде и всегда, но не в доме Морроу. С самого детства Дориан слушал предсмертные завывания, но не страшился их. Наоборот, пытался понять, о чем же просили люди перед встречей со своим концом. Все они хотели одного…

Времени.

Еще немного времени.

Мольбы эти повторялись из года в год, как бой часов на Биг-Бене в далеком Лондоне, который Дориан видел лишь на гравюрах. Он мечтал увидеть его вживую, но вместо этого на свой десятый день рождения в подарок получил знакомство со смертью. Она украдкой ждала его в подвале. Это был секрет, которым отец поделился с Дорианом. И его посвящение в тайны мортициан, одним из которых тот обязан был стать.

Дориан сидел на широком каменном подоконнике «Грейвстоуна» и давился сухим куском вчерашнего хлеба. За мутным стеклом тянулась улица. По мокрой брусчатке стучали колеса кебов. Лошади, вяло тащившие их, недовольно ржали. Среди опадающей желтой листвы мелькали черные зонты. Дым из труб струился к лучам солнца, пробивавшимся сквозь серые тучи. Смерть пекаря уже отразилась на Каслтауне, и там, где по утрам стояли очереди за горячими багетами, теперь кучковались вороны, клюющие хлебные крошки.

– Вы слышали, что в «Грейвстоуне» будет учиться еще одна Нетленная?

– Она пришла на смену Прэтту? Тому парню в очках?

– И от чего она будет искать лекарство? От сиротства?

Под окнами проходили мортицианы старших курсов в черных сюртуках и накрахмаленных фартуках. Они моментально замолкали, стоило им увидеть наследника рода Морроу.

– Как ты можешь завтракать перед уроком Шарпа? – Из-за угла вынырнул Хьюго и, скинув ноги Дориана с подоконника, уселся туда сам. – Смотреть с набитым желудком на то, как потрошат тела, – не лучшее решение.

Хьюго отобрал у Дориана кусок хлеба и запихал себе в рот. Его кудри, едва прикрытые шляпой, пружинисто торчали во все стороны, верхняя пуговица жилета была расстегнута. У Хьюго к виду кишок и крови уже был иммунитет. Он учился тут второй год, как и его напарник Изис, пять минут назад флиртовавший с девушкой на улице. Кажется, та разносила газеты, заголовки которых уже пестрели напоминаниями о первом дне ноября.

Дориан, ничего не ответив, стряхнул крошки, поправил белый воротник рубашки и спрыгнул на пол. Соединив руки за спиной, он пошел в сторону амфитеатра. Хьюго сразу пристроился рядом. Сегодня он был особенно бодрым, а значит, особенно болтливым.

– Как первая ночь в «Грейвстоуне»? Надеюсь, тебе снились трупы. Говорят, это добрый знак.

Хьюго был старше Дориана на год, но вел себя как младший надоедливый брат. Только ему Дориан позволял донимать себя и прощал все глупые шутки.

– Давай уже, – тяжело выдохнул Дориан. – Спрашивай.

– О чем? – Хьюго широко распахнул зеленые глаза, изображая искреннее недоумение.

– О безродной.

– А что с ней?

Все-таки из кудрявой башки Хьюго кто-то давненько вытащил мозги.

– Гвинет Гриффин моя напарница. – Последнее слово Дориан выплюнул с особым отвращением. – И еще – новая хозяйка исцеляющих перчаток.

Хьюго хмыкнул, но особого значения удивительному факту не придал. Его никогда не интересовали искрящиеся перчатки. Только настойки, красивые девушки и пробирки с различными биологическими жидкостями.

В «Грейвстоун» Дориан попал еще ребенком. Отец хотел показать ему морг, но Шарп запретил и запер мальчишку у себя в кабинете. Пока взрослые вскрывали тела и вдыхали тошнотворные запахи смерти и формальдегида, Дориан лежал на ковре, который когда-то был бордовым, а теперь выцвел до грязно-кирпичного, и, греясь в лучах солнца, считал книги на полках. Он до сих пор помнил, что их было триста девяносто четыре. Как оказалось позже, каждую из них Шарп не только прочитал, но и знал чуть ли не наизусть. Дориан же не успел ознакомиться и с половиной книг из профессорской библиотеки, ведь чем старше он становился, тем реже покидал дом. Поэтому сейчас, спустя много лет, Дориан с особым наслаждением прогуливался по бюро.

Он завидовал Хьюго и Изису. Завидовал каждому мортициану, учившемуся здесь уже несколько лет. Отец долго держал его на привязи, как цепного пса. Говорил, что еще не время, напоминал, что сын рожден для большего. И Дориан ждал. Ждал он, видимо, безродную, которая испортила ему мечту о желанной свободе.

Солнечные блики, прорвавшиеся сквозь грязные стекла высоких арочных окон, прыгали по серым каменным стенам. «Грейвстоун» тянулся вверх башнями, вниз – лестницами, в стороны – коридорами, на стенах которых висели портреты давно почивших мортициан. Запахи воска, мокрого камня и хлора витали под сводчатым потолком. Дориан звонко вышагивал по плитке, а Хьюго еле поспевал за ним, перепрыгивая плиточные швы.

Сегодня в бюро было особенно шумно. Вести о новых учениках успели разлететься по этажам. И каждый, подходя ближе, пытался подслушать, о чем же говорили Дориан и Хьюго. Но суровый взгляд преемника рода Морроу разогнал всех по углам, заставив перешептываться и строить домыслы.

Хьюго обогнал друга и теперь шел спиной вперед. Он заглядывал Дориану в глаза и, щурясь, пытался угадать, что у того на уме.

– Скоро Самайн. Ты готовишься?

Дориан молча нахмурился.

– Остался месяц. Отец уже прислал письмо с большой земли, – Хьюго оглянулся, чтобы не врезаться в мраморную статую. – Напомнил о камнях и об оберегах.

– Ты же знаешь, что все эти безделушки – мертвому припарка, – сказал Дориан.

Они подошли к кабинету, который больше походил на древнегреческий амфитеатр.

– Скажи это тем, кто оставляет последние соверены на портовом базаре. Страх заставляет людей верить любым слухам. Особенно если они сулят облегчение мучений. А ждать ночи Самайна и прятаться в подвале дома, поверь мне, то еще испытание.

Хьюго похлопал Дориана по плечу и нырнул в амфитеатр. Дориан вошел следом и столкнулся лицом к лицу с преемником дома Форест. Долговязым, в слишком узком сюртуке, с чернилами на пальцах и манжетах. Тот забормотал извинения и почти завыл от страха, пятясь к своей напарнице. В этом году они выпускались из «Грейвстоуна». Хорошо, что их определили в архив ковыряться в бумагах, собирать паспорта, записывать даты и причины смерти в толстые журналы. Отец Дориана всегда говорил, что глава дома Форест не достоин даже копать могилы, не то что стоять у секционного стола. А его сын, как успел удостовериться Дориан, тем более.