Neal Stephenson POLOSTAN

Copyright © 2024 by Neal Stephenson. All rights reserved

Перевод Екатерины Доброхотовой-Майковой

Дизайн Елены Куликовой

© E. Доброхотова-Майкова, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2026

Инженер не ездил на товарняках с тех пор, как спасался после бойни в Вашингтоне больше года назад. На востоке он иногда запрыгивал в грузовой вагон, дабы показать, что костюм и галстук не делают из него буржуя. На западе расстояния были слишком велики, а поезда ходили редко – если застрять на неведомом полустанке, можно и не выбраться. Поэтому для поездок из Гэри к Золотым Воротам и обратно он охотно позволял металлургической компании приобрести ему билет в пульмановский вагон.

Соответственно у него не было в голове схемы калифорнийских железных дорог, как у бродяг-хобо, путешествующих товарняками в поисках работы. Он посмотрел карты. Их в металлургической компании было хоть отбавляй. Пути – двойная ниточка рельсов, тонна стали на каждые восемь погонных ярдов, – тянулись вниз от диких гористых просторов Оровилла, Калистоги, Фруто, Тралла, Брея, Уида, Рейзин-Сити и горы Дьябло.

Невозможно было угадать, в каком из этих мест обитают странноватые, непростые родичи Дон. Она могла приехать практически с любой стороны. Впрочем, железнодорожные ветки сходились в несколько магистральных линий, которые жались к заливу, стараясь подобраться к Сан-Франциско настолько, насколько подпускал рельеф. Одна поворачивала к Вальехо на севере, пересекала Марин и заканчивалась в Сосалито, откуда ходил паром до Оукленда и Сан-Франциско.

Инженер сейчас занимался тем, чтобы оставить паромщиков не у дел, выстроив огромный мост через Золотые Ворота. По работе ему частенько приходилось бывать в Сосалито. Там он и договорился встретиться с Дон сегодня утром. Время она сообщила телеграммой.

В детстве инженера лягнула в лицо корова, которую он доил. Его засунули головой в новомодный аппарат и сделали «рентгеновский снимок в боковой проекции». В кабинете у доктора, глядя на снимок тем глазом, который не заплыл и мог открываться, он был поражен мягким изгибом ротовой полости, защищенной от грязного мира системой губ, десен и челюстей. Однако по-настоящему важны были зубы, торчащие из мяса. Люди привыкли думать о них как о главном украшении улыбки. А на рентгеновском снимке сразу становилось ясно, что они – оружие. Притом дорогое и сложное.

Таким же был и вход в залив. Поросшие кустарником холмы, приятные для глаз, на самом деле – сжимающиеся челюсти залива. Но люди утыкали их клыками – фортами, бункерами и орудийными гнездами, внедренными в оконечности мысов Пресидио и Марин и нацеленными на Золотые Ворота, чтобы перемолоть любой иностранный флот, который попытается форсировать пролив.

В остальном человек на эти холодные, продуваемые ветрами мысы до последнего времени не посягал почти никак, однако, идя вниз плавными изгибами Ломбард-стрит, инженер увидел в просвет между домами склад и логистический комплекс, успевшие вырасти вокруг старого форта с января нынешнего года. Страна, даром что вязла в депрессии, не отступала от намерения стянуть сюда море стали и толпы людей. И хотя он всей душой ненавидел и эту страну, и ее правительство, его инженерское сердце трепетало от величия замысла.

За военным госпиталем и маленьким аэродромом дорожное покрытие Ломбард-стрит было начисто перемолото колесами тяжелых грузовиков. Дальше улица распадалась на грунтовые дороги и переходила в земляную дамбу, вдающуюся в толкотню барж перед мысом, на котором стоял старый форт.

Инженеру не требовалось ждать парома. В бумажнике у него лежал пропуск, позволявший сесть на любое маленькое судно из тех, что сновали через Золотые Ворота по делам строительства, проскакивая между большими пароходами, отправляющимися в Йокогаму, Манилу, Анкоридж и Перу, и мелкими промысловиками, снарядившимися гоняться за косяками угольной трески.

Он нашел место на суденышке, набитом рабочими. Первый раз остановились почти сразу, на участке перед мысом, где закладывали фундамент южной башни. На нынешнем этапе проводились пока только подводные взрывы и землечерпальные работы. Здесь сходили по большей части водолазы. Через пару часов, в стояние прилива, они наденут большие круглые шлемы и спустятся на глубину закладывать динамит.

Суденышко пробилось на открытую воду. Шел прилив, ветер дул со стороны Тихого океана, усиливая качку, но это нисколько не пугало отчаянных удальцов на судне – по большей части клепальщиков, которые работали на высотных конструкциях северной башни. Все лето капризная погода Сан-Франциско устраивала им зябкие туманные дни, зато теперь расщедрилась на осеннее солнце. Так что они сидели на палубе, курили, чесали языками, радовались солнцу и любовались видом. Инженер укрылся за рубкой, чтобы ветер не сорвал с него шляпу. Милях в двух по правому борту обозначился Алькатрас. Последнее время его обсуждали больше обычного. Там располагались дисциплинарные казармы, но на днях объявили, что его приобрело федеральное правительство, чтобы устроить на острове тюрьму для самых опасных преступников.

Клепальщики высадились у подножия северной башни, где на подводном фундаменте медленно воздвигался головокружительный трехмерный лабиринт из лесов и полых стальных элементов. Какофония пневматических клепальных молотков оглушала даже здесь, внизу. Последнюю остановку, почти сразу после предыдущей, суденышко сделало у мыса Марин – там в скальной породе вырастал анкерный устой. Инженеру спешить было некуда, и он дождался, пока на берег сойдут все плотники. Они поднимались по мешанине лестниц на железобетонный зиккурат, который со временем будет удерживать тросы в ярд толщиной. Плотникам предстояло разобрать опалубку от последней заливки, вытащить из досок гвозди и собрать следующий ярус чуть выше. Давление исполинской массы мокрого цемента требовало огромной структурной прочности, так что на опалубку вырубали лес дальше по побережью.

Субординацию плотники не жаловали – попадись инженер им под ноги, сказали бы пару ласковых. Так что он обогнул участок по берегу, поднялся по склону, прошел между орудийными гнездами, миновал несколько казарм и отыскал дорожку в Сосалито. Там между железнодорожной станцией и паромной пристанью спряталась кафешка. Инженер сел, заказал кофе с куском вишневого пирога (был как раз сезон вишен) и стал дожидаться Дон.

Несмотря на приметную внешность, он узнал ее, только когда она подошла к столику. Дон выросла на дюйм или два и теперь, даже без каблуков, была выше среднего мужчины. Но дело было не только в этом. Пережитые события изменили и ее походку, и манеру держаться. Резвая живость девочки с ранчо – Дон образца 1932 года – сменилась холодным самообладанием, настороженностью без боязливости.

Оба знали, что им не следует обниматься или как-то еще проявлять взаимные чувства. Не так уж много найдется обстоятельств, позволяющих тридцатилетнему холостому инженеру показаться на людях с девушкой, которая по возрасту могла бы еще учиться в колледже. Легенда, которой они пользовались в Индиане – что Дон его деревенская родственница, приехавшая погостить на несколько дней, – здесь бы не прокатила. А истинную причину – что женщины его не интересуют – даже в Сан-Франциско нельзя было упоминать вслух. Он встал пожать Дон руку, затем указал на сиденье по другую сторону стола – если кто-нибудь из металлургической компании увидит их и станет задавать вопросы, можно будет ответить, что он собеседовал потенциальную секретаршу.