– Дон умерла, – объявила она.

– Я читал заметку в газете. Из Северной Дакоты. Подумал, это может быть про тебя.

Дон подняла одну бровь. Она училась управлять мимикой – говорить без слов.

– Они потеряли интерес, как только выяснили, что это не Бонни Паркер, – добавил он.

Дон кивнула, затем потянулась к меню.

– И как же вас теперь звать, барышня?

– Ав… Аврора. – Она с непривычки запнулась на первом слоге и только со второго раза произнесла свое имя по-английски – ближе к «Аурора» или даже «Орора».

– Твой папа так тебя называл, когда вы говорили между собой по-русски, – припомнил он. – Произносил через «в». Что ж, Аврора так Аврора. – Он пожал плечами и улыбнулся. – Я по-прежнему Боб.

Подошла официантка и смерила Аврору взглядом, что дало Бобу предлог поступить так же. Тем летом в Вашингтоне он наблюдал, как она, по собственному выражению, «карабкается». Приехав чуть ли не бродяжкой, она частично насобирала, частично сшила на руках достаточно приличную одежду, чтобы ее не вышвырнули из парикмахерской, а со временем взобралась по общественной лестнице так высоко, что смогла заявиться Золушкой на бал, где присутствовали генералы и светские дамы. С тех пор у нее было несколько взлетов и падений. По прикидке Боба, сейчас она примерно наполовину вылезла из очередной ямы. В ярком солнечном свете из окна кафе он приметил на одной ее щеке толстый слой тональника, скрывающий что-то, чего ей показывать не хотелось.

Выглядела Аврора измотанной, старше своих лет. Впрочем, заказала она яичницу и тушеные овощи с мясом – если будет так питаться и дальше, платье перестанет висеть как на вешалке. Боб хотел было спросить, когда она последний раз ела досыта, но передумал.

– Скрипка по-прежнему с тобой?

Вопрос был глупый, поскольку она пришла с одним маленьким чемоданчиком.

– Погибла в пожаре. Наверное, оно и к лучшему.

– Яблочко от яблони… – Еще не договорив, Боб скривился, боясь, что затронул болезненную тему, но Аврора лишь чуточку поморщилась. Ему приходилось напоминать себе, что ей всего восемнадцать.

Она раза два глянула на кассу, и Боб сообразил, что она высматривает стойку с газетами.

– Последние недели я была немного отрезана от мира. Навещала родных. У них там газет не бывает. Есть новости про Бонни и Клайда?

Он помотал головой:

– Боюсь, их банду вытеснили с первых страниц конкуренты. Диллинджер сбежал. Пулемету Келли дали пожизненное. Скорее всего, он закончит свои дни в Алькатрасе.

– Это что?

За время разговора им принесли заказ. Боб заметил, что Аврора задает вопросы, чтобы закидывать еду в рот, пока он говорит. Поэтому он объяснил, кому теперь принадлежит Алькатрас и что там планируют устроить. Затем перешел на воспоминания о том, что произошло в Вашингтоне. Рассказал о своих контактах с Коминтерном в этих краях, главным образом в Беркли по другую сторону залива.

Кто-то сел в соседнюю кабинку, и дальше Боб говорил только про мост. Покончив с едой (это много времени не заняло), Аврора без смущения позволила ему за нее расплатиться, а затем купить ей билет на паром. Таковы были прерогативы женского пола, о которых девочка-Дон в ковбойских джинсах и не подозревала, но теперь она принимала их как должное.

Народу на пароме было немного, так что они смогли выйти на палубу и свободно поговорить. Алькатрас лежал почти прямо по курсу. Аврора, знавшая теперь, что там будет, поглядывала на остров с опаской. Гряда тумана протискивалась в Золотые Ворота, обещая сырость и серость.

– Красиво тут, – сказала она. – Тебе нравится?

– Здесь лучше, чем в Гэри, для… таких, как я. Выставил свой тамошний дом на продажу, но покупателей нет.

– Думаешь обосноваться здесь?

– Возможно. А ты?

Она помотала головой:

– Мне нужно выбираться из страны.

Он кивнул:

– Обратно в Россию, значит.

– В Советский Союз, – поправила она. – Отсюда можно добраться до Йокогамы. Из нее – до Владивостока.

– Я подзабыл географию, но это ведь Дальний Восток?

– Ну да. Конечная станция Транссибирской магистрали. То есть оттуда уже просто поездом. Долго-долго.

– Куда? Аврора, где ты собираешься сойти?

Солнце било в наползающую облачную гряду, отчего с парома она казалась плотнее, чем если бы они входили в нее со стороны океана. Однако глаз Боба выцепил в тумане едва различимый жесткий прямой край. Затем другой, в точности параллельный первому, меньшей длины. Затем третий, еще короче. Все они резко поворачивали под прямым углом и тянулись дальше, пока вновь не пропадали в тумане. Что-то в их расположении взывало к памяти. Он видел их на бумаге. Он вычерчивал их на бумаге.

Из тумана раздался гудок, и стало видно, что вся конструкция лежит на барже, которую тянет из Тихого океана буксир. Боб знал, что это: одна из коробчатых секций северной башни, ее параллельные линии и четкие грани подчинены общей для моста эстетике ар-деко. Их изготавливали в Пенсильвании и везли через Панамский канал.

– Я их рассчитывал, – сказал Боб Авроре. – Они едут в Аламиду, ждать того часа, когда можно будет установить их и приклепать.

Про заклепки ей было не так интересно, как про него.

– Тебе это нравится, – сказала она. – Конструировать. Планировать. Видеть, как сооружение растет.

– Я инженер, это моя работа!

– А если бы тебе предложили поучаствовать в чем-то более грандиозном?

– Грандиознее моста через Золотые Ворота?!

– Ага. И попутно строить социализм.

– О чем ты?

– Ты знаешь. Я же от тебя и слышала! – воскликнула она с притворной укоризной. – Когда мы последний раз виделись, ты упомянул, что твоя компания подписала контракт с Советами. Возводить там новый металлургический завод. Больше Гэри.

– Самый большой в мире, – кивнул Боб.

Он не улавливал связи. До тех пор, пока Аврора не глянула ему в единственный глаз и не протянула руки ладонями вверх, словно говоря: «Вот, предлагаю».

– О нет, – ответил он.

– Я прекрасно владею русским, – сказала она. – Я буду твоей переводчицей.

С закрытыми глазами Авроре почти верилось, что она снова в Монтане. Глубокий сухой снег приглушал все звуки, кроме скрипа снега под валенками. Онемевший от сухого морозного воздуха нос не ощущал запахов. Голодные спазмы в желудке были ей знакомы по дням американских скитаний. И лишь качающиеся под ногами доски лесов подтверждали, что промерзшая земля Великих равнин осталась далеко.

Глаза, однако, можно было прикрыть лишь на несколько секунд, иначе потом не разлепишь. Пар, рвущийся из легких – подниматься на леса было тяжело, – пробивался из-под шарфа, замотанного до половины лица, и застывал на ресницах и бровях. Ресницы у нее были длиннее, а брови короче, чем у остальных членов ударной рабочей бригады – сплошь мужчин. За четверть часа с тех пор, как они вышли из бытовки и начали взбираться на птичье гнездо из тросов, досок и проволоки вокруг шестидесятиметровой громады домны № 4, брови у мужчин покрылись густым инеем. Это доставляло легкое неудобство и выглядело по большей части комично.

Менее забавным и более опасным был лед на лесах. Заводское озеро – подпруженный плотиной участок реки Урал, – разумеется, замерзло еще несколько месяцев назад, причем на такую глубину, что на нем разместился целый городок домиков для подледного лова. Однако рядом с железобетонным основанием домны располагался охладительный бассейн для кипящей воды из мартеновских печей. Когда они работали, от бассейна поднимались столбы густого пара, и, если ветер дул в эту сторону, на веревках, досках и жердинах с неснятой корой, составлявших леса, нарастал многосантиметровый слой льда. Леса эти изначально не были особенно прочными – их возвели недавно, уже в морозы, когда магнитогорские работники тащили пиломатериалы и вообще все, что могло гореть, с товарных поездов и выросших рядом с подъездными путями штабелей под открытым небом. Каждая деревяшка, не сожженная на пути к домне и вносившая свою хиленькую лепту в сооружение, была крохотным чудом. Однако чудеса в Советском Союзе отменили, поэтому лед и сила тяжести усердно старались обрушить построенное.