А она теперь не знала, есть ли в этом хоть какой-то смысл. Им только что показали, что их не отпустят… Но если финал один, нужно ли подыгрывать преступникам? Или проще принять смерть сразу? Особенно при том, что она, Диана, заслужила это! Она ведь не спасла Соню… И не важно, что Соня была ее ровесницей, взрослым человеком, способным принимать самостоятельные решения. Диана прекрасно ее знала, она понимала, что перед ней вечный ребенок. Она позволила Соне сделать глупость, она втайне хотела, чтобы подругу наказали – за слабость, наивность, все сразу… Но она не желала Соне смерти, никогда, она и мысли не допускала, что такое возможно! Она разделяла вину, она искала наказания…

О том, чтобы анализировать обстановку и думать о побеге, теперь и речи не шло. Боль души превращалась в онемение тела. Диана прекрасно видела, что остальная группа новичков не в лучшем состоянии. Они сейчас только и могли, что подчиниться, принять судьбу, уже не думая о справедливости – чтобы хоть как-то остаться в живых!

На ее слезы не обращали внимания, тут, похоже, к такому привыкли. Ее сменщик, который как раз уходил от компьютера, тоже скользнул по ней безразличным взглядом. Его лицо было по большей части скрыто слипшимися от грязи прядями волос, но даже так можно было различить, что он остался совершенно равнодушен. И все-таки он заговорил с Дианой, правилами это было не запрещено.

– Ее опять грохнули? – поинтересовался он.

– Что? – растерялась Диана. Она допускала, что он каким-то образом видел казнь или слышал о ней, но поверить не могла, что он действительно позволил себе подобные слова. Это же насколько нужно оскотиниться?!

Однако парень этот явно не испытывал никакой вины, он лишь пожал плечами:

– Ее уже третий раз на моей памяти убивают. Или четвертый.

– Что ты несешь? Это же Соня… Ее звали Соня. Она моя подруга!

– Ага, может. Я тоже не сразу ее узнал, первый раз подгорел, как и ты… А потом заметил, что убивают тут чаще молодых девиц одного роста, одной комплекции и после такой вот истерики. Не с каждой группой, в каждой свой провокатор, но эта дура уже не раз была. У нее шрам на руке. Маленький. На левой.

Диана готовилась с ним спорить, зло и яростно, чтобы хоть на кого-то сорваться, однако, когда он произнес последние фразы, желание пререкаться ее вмиг покинуло. Шрам на руке у Сони действительно был… Откуда парень узнал? Должно быть, заметил вчера, когда они проходили ознакомление. Но зачем ему врать, в чем выгода?

Его – ни в чем. А вот для тех, кто перед каждой группой новичков устраивает показательную расправу, выгода очень даже есть…

Пока Диана размышляла об этом, парень спросил:

– Это ведь она предложила тебе эту работу, да?

– Да… – еле слышно ответила Диана.

– Делай выводы. Не думаю, что она тут единственная вербовщица, но точно одна из самых артистичных. Ей за такое премию дают, иначе б не старалась стены соплями по максимуму измазать. Она уже уехала, ловить следующую «подружку», явно ж она общительная и друзей у нее много. Снова угадал?

– Да, но… Как такое возможно? Она же… Она…

– У меня нет на это времени, я спать, – прервал ее парень. – Начнешь пахать тут по двенадцать часов – поймешь ценность сна! И чем скорее поймешь, тем проще станет жить. Для начала рекомендую принять один элементарный факт: тебя продали, и обратного пути уже нет.

Разные люди вполне гармонично уживались в ее сознании. Пожалуй, настоящие уже десять раз поссорились бы, а то и вовсе начали небольшую войну, человеческая природа такому благоприятствует. Но эти люди настоящими не были, потому и приносили исключительно пользу.

Ида никогда не заблуждалась на свой счет – смысла не было, это ее не расстраивало. В этом отношении болезни разума куда приятней болезней тела: они очень редко расстраивают самого пациента, причиняя неудобства лишь его окружению. Вот и она понимала, что никогда не будет соответствовать традиционному представлению о норме. Некоторые ее жалели – те немногие, кто узнавал о ее диагнозе. Это было в далеком прошлом, еще до совершеннолетия, когда она контролировала и себя, и мир куда хуже. Опыт получился полезный, тот, который стоит учитывать в будущем.

Особенно забавной ей казалась разница восприятия женщин и мужчин. Мужчины чаще изображали сочувствие, но внутренне настораживались, хотя бы допуская мысль о том, что она – угроза. Женщины в большинстве случаев сочувствовали искренне и почти всегда начинали сюсюкать с ней, как с маленьким ребенком, особенно скорбя по поводу того, что ей вряд ли выпадет «настоящее женское счастье». Определение было стабильно повторяющееся, и она быстро выяснила, что все сводится к замужеству и рождению детей. Наивное заблуждение… Ей доводилось встречать женщин с таким же диагнозом, как у нее, и многие из них обзаводились семьей. Это ведь несложно – многим достаточно красоты, детородные органы работают, а о любви никто не говорил. Пожалуй, потому, что понять ее в полной мере не могли не только психопаты.

Ида не понимала не только любовь, но и многие другие чувства. Она решила рассматривать это как проблему – а проблемам она традиционно находила решение. Здесь все оказалось даже слишком просто, она быстро вычислила, что у чувств и эмоций существует целая череда признаков, внешних и поведенческих. На признаки есть правильная реакция, если все это выучить, распознать в ней психопата не смогут даже профессиональные психологи. Ну а на память Ида никогда не жаловалась.

С годами она обнаружила, что кое-что ей все-таки доступно, в том числе и личностная привязанность. Да, не такая яркая и всепоглощающая, не та, от которой теряют голову. Но в ее личном мире, похожем на безжизненную ледяную пустыню, даже это становилось сокровищем. Именно те крохи чувств, что были ей доступны, позволяли Иде осознавать, что она любит братьев – пусть даже совершенно эгоистичной, почти собственнической любовью. Теперь она допустила в близкий круг еще одного человека, и хотя связь с ним была другой по сути и по силе, Иду это интриговало.

Такие исключения все равно не отменяли главное правило: на обычную эмпатию она не будет способна никогда. Эту проблему она тоже решила. Ида составила собственную коллекцию личностей – с продуманным поведением, полной биографией, правдоподобными характеристиками. Если она принимала одну из таких личностей, она следовала заданной модели поведения, полностью отказываясь от себя настоящей.

Многие почему-то думают, что артистизм – проявление эмоций, но это неверно. Ида просто знала, что делать и как это показать. Раньше ей было сложно объяснить такое, но развитие современных технологий упростило ей жизнь. Всем, кому она считала нужным дать ответы, она говорила, что ведет себя как нейросеть. Она собирала коллекцию картинок-образов, отражающих определенное поведение, и составляла из них нечто новое. Правда, импровизировать, особенно в отношении эмоций, ей было неизменно сложно, но такое Ида компенсировала безупречной проработкой своих ролей.

На круизном лайнере, например, она была Катей от начала и до конца. Она не просто назвалась этим именем, она верила, что она – Катя. Ида вполне логично предположила, что именно это и привлекло Петра, такое ее не впечатлило. По-настоящему он заинтересовал ее, когда выяснил, кто она такая, и все равно захотел с ней быть.

Но в нынешней ситуации Катя не подходила. Она – образ для богемной публики, богатой жизни и ярких вечеринок. Сегодня Иду ожидала совершенно иная реальность.

Она уже выяснила, что никто не проводил полноценный допрос матери Марии Климовой, Елены. Когда дочь пропала, Елена попала в больницу с подозрением на инфаркт. И хотя ее состояние оставалось стабильным, врачи посчитали нужным оберегать ее от стрессов. Так что и опознанием тела, и беседами с полицией занимался отец, мать же оставалась на больничном, просто уже дома. В пределах основной версии, по которой убийцей считался Рю Джун-Хо, не было никаких причин для дополнительных бесед с родителями, поэтому Елену щадили.