Другой пример: в девятнадцатилетнем возрасте у нее обнаружили редкую врожденную аномалию маточных труб, спровоцированную гормональными нарушениями. Гинеколог был категоричен: шанс, что ее организм произведет жизнеспособную яйцеклетку, которая преодолеет непроходимость маточных труб и закрепится в матке, составляет один к тысяче. А может, и один к десяти тысячам – деталь, которую, как и все печальное, Зоэ не стала упоминать, рассказывая о своей проблеме Габриэлю. Бесспорным было одно: Зоэ, которая заботилась обо всех детях в квартале, угощала их блинами на Сретение Господне, утирала им слезы, всегда принимая близко к сердцу их детские печали, сама никогда не забеременеет. В этот раз ей не удалось толком увернуться от жесткого апперкота, нанесенного жизнью. Несколько дней она провалялась на полу, оплакивая то, чему не суждено случиться, а потом взяла бумагу, карандаш и составила список преимуществ своего печального положения: крайне редкие месячные, всевозможные путешествия, никаких контрацептивов, никаких подгузников, никакой усталости, ничем не ограниченная возможность волонтерить по выходным на раздаче бесплатной еды бедным, короче, право на беззаботную, абсолютно свободную жизнь.

Сформулировав эти доводы, она смирилась и приняла свое бесплодие как единственную неудачную карту в большой игре жизни, зато благодаря этой карте нашла призвание: услышав от гинеколога о своем роковом диагнозе, Зоэ решила стать учительницей начальных классов. Эту профессию она считала лучшей в мире. Вооружившись добротой, терпением и оптимизмом, Зоэ изо дня в день трудилась в маленькой школе в пригороде Парижа и была из тех действительно особенных учителей, каких помнят всю жизнь. Ученики бесконечно ее обожали, ничто не доставляло Зоэ большего счастья, чем детский смех, чем нежная ладошка в ее руке, чем рисунки и всякие непонятные поделки из соленого теста, которые они постоянно ей дарили. Выбрасывать их она не решалась, и они копились в ее квартирке в мансардном этаже дома на Райской улице, постепенно превращая жилище в музей детского искусства.

С восемнадцати лет Зоэ, влекомая жаждой жизни, каждое лето отправлялась с рюкзаком за плечами в далекие края. Она была просто не способна устоять перед перспективой маячивших на горизонте приключений, новой встречи или какого-нибудь открытия. И воображение Габриэля притягивало ее, словно некая новая территория, которую надо исследовать. Она влюбилась в него подобно тому, как падают с лестницы, то есть случайно.

Как вы понимаете, не любить Зоэ было нельзя. Стоило ей войти в комнату – и все вокруг озарялось светом. Мне любой ценой хотелось уберечь ее от страданий, которые мог принести мой брат. С другой стороны, у меня не получалось отделаться от мысли, что она и только она способна изменить Габриэля. И потому я желала, чтобы их роман продолжался, чтобы любовь восторжествовала над всем: над мрачной стороной личности моего брата, над его яростью, неврозами, страхами и депрессивными состояниями, и особенно над нашим детством. Да, я такая, я верю в людей и хочу верить в чудо. Это мой самый большой недостаток.

– Мадам Буажоли?

– Да.

– Добрый день, ваша очередь, проходите.

Моя новая пациентка поднимается с места, улыбаясь. Ее красивая и, похоже, искренняя улыбка вдруг напомнила мне улыбку моей дочери Корали, которая позвонила на прошлой неделе из Сиднея и объявила, что выходит замуж за своего австралийского друга. Как бы я за нее ни радовался, внутренне я все же надеялся, что она не станет строить свою жизнь на другом конце света. Хотя неожиданностью такое ее решение для меня не стало. В детстве Корали хотела быть пиратом и отмечала булавками на карте в своей комнате страны, куда мечтала однажды отправиться. Не надо быть психологом, чтобы считать этот месседж.

Женщина, которую я приглашаю в свой кабинет, должно быть, старше моей дочери на несколько лет. На первый взгляд она кажется расслабленной, милой и уверенной в себе. Время нашей встречи она забронировала по электронной почте более двух недель назад. Она хотела, чтобы я принял ее непременно в пятницу в 17 часов. Она очень занятой человек, и это единственно возможное для нее окно. Я пытался переадресовать ее к Деборе, с которой делю кабинет, поскольку больше не работаю по пятницам и уж тем более после 17 часов. Дебора повесила у двери табличку со своим именем совсем недавно и, в отличие от меня, фонтанировала энтузиазмом, заваливая зал ожидания флаерами с информацией о современных, порой нелепых, психологических практиках. Мне же, за несколько месяцев до пенсии, было чем заняться и без новых пациентов, путающих мой кабинет с маникюрным салоном.

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Я закрываю за ней дверь. Она в нерешительности спрашивает:

– На диванчик?

Я добродушно улыбаюсь. Возможно, она не так уж уверена в себе, как кажется.

– Куда вам угодно.

После моего ответа на ее электронное письмо прошло две недели, а она так и не записалась к Деборе. Поэтому утром, выгуляв Зигмунда и Карла, своих мальтийских болонок, я написал ей, что сегодня буду у себя в кабинете и жду ее в 17 часов. Не знаю, почему я так поступил. Вероятно, интуитивно почувствовал, что это может быть важно. Но, если честно, теперь, когда я увидел ее улыбку как у фарфоровой куклы и платье в цветочек, мне кажется, что я совершил ошибку. Наверняка это какая-то столичная штучка, страдающая от выгорания, которой было бы комфортнее общаться с кем-нибудь более близким по возрасту. По завершении сеанса я снова попробую перенаправить ее к своей коллеге. Уверен, они прекрасно поладят, и она сможет записываться на прием через сайт Doctolib.

Немного поколебавшись, она выбирает кресло рядом с окном, подальше от меня, как подростки, которых заставляют сюда ходить родители. Она машинально складывает руки на коленях и начинает большим пальцем одной руки поглаживать ладонь другой. Рефлекторные движения, помогающие успокоиться. Маникюр не скрывает обгрызенных заусенцев вокруг ногтей. У нее такая милая фамилия – Буажоли, и подходит ей идеально. С преувеличенным интересом она оглядывает мой стол, открытую тетрадь на нем, диктофон, детский уголок с игрушками и книгами, мой диплом на стене.

Я сажусь и складываю руки на животе. Знаю, джемпер в ромбик и галстук придают мне вид благодушного старичка, и порой я намеренно таким представлюсь – людям так проще мне довериться.

– Как у вас дела?

Она прекращает рассматривать кабинет и пристально глядит на меня, удивленная вопросом.

– Очень хорошо, спасибо.

Она ответила так вежливо, будто булочнику. Руку даю на отсечение – порог психиатра она переступила впервые. Тут я вспоминаю, что забыл купить замороженную лазанью, а магазин уже будет закрыт, когда я отсюда выйду. Я не реагирую на ее реплику – и она понимает, что мой вопрос не был риторическим.

– Ну… Думаю, у меня все как у всех… Не знаю… Но спасибо, что спросили.

Я снова выдерживаю паузу. Ей некомфортно от этого, но тем не менее она ничем ее не заполняет. Тогда я продолжаю:

– Не расскажете ли, из-за чего вы здесь?

Она коротко рассмеялась и стала понемногу расслабляться. Этот вопрос она ожидала и заранее заготовила на него ответ.

– Честно говоря, я не думаю, что мне нужен психолог.

– Психиатр.

– Да, простите, психиатр. Один мой друг в какой-то мере принудил меня пойти сюда, и вот я здесь.

– Принудил? В каком смысле?

– Ну, либо я иду сюда, либо он подает заявление в полицию, так что выбора он мне, можно сказать, не оставил.

Такого я не ожидал. Улыбка, платье в цветочек, оживленный взгляд – ничто в ней не взывало о помощи, не кричало о необходимости обратиться с заявлением в полицию. Я редко ошибаюсь, глядя на пациента, а вот ее личность неверно считал. Возможно, я инстинктивно приписал ей черты характера своей дочери из-за их внешнего сходства. Я скрываю свое удивление, несколько секунд размышляю, а потом отвечаю максимально нейтральным тоном: