Двадцать второй пункт я записал последним и записал коротко: «Немец знает всё это лучше нас».

То есть надо было идти вперёд — на участке, где нынче подписан приказ о прекращении наступления.

Сотникову я это не сказал. Ему я сказал другое: что нынче ночью выносим раненых, ставим кухню и начинаем траверсы, а завтра будем смотреть, что делать с боками.

— С боками ничего не сделать, — ответил он. — Мы пробовали дважды. Оба раза днём.

— Оттого и не вышло.

— Может, и оттого. — Он потёр лицо ладонью, как трут, чтобы не заснуть стоя. — Только вы поимейте в виду: нынче подписан приказ. Наступление кончено. Всякий, кто пойдёт вперёд без разрешения, пойдёт под суд.

— Знаю.

— И ещё поимейте. — Он поглядел на меня прямо. — У меня триста двадцать, и половина из них уже никуда не пойдёт. Не от трусости. Просто вышли.

Я стоял с этой мыслью на бруствере, когда с германской стороны ударило.

Ударило разом, четырьмя или пятью батареями, и не по выступу, а по нашему тылу — по ходам сообщения, по дороге, по тому месту, где стояла кухня Сотникова, и я, глядя на это, сперва не понял, что мне не нравится.

Потом понял.

Они били не по площади и не наугад. Они били по трём точкам, и делали это ровно так, как делал вчерашний, напротив нашего участка.

— Ложись! — крикнул Туров.

Мы легли, и следующие двадцать минут я пролежал лицом в глину, считая промежутки между разрывами, и у меня в голове сложилось то, чего я до сих пор не складывал.

Считал я не из любопытства.

По промежуткам можно узнать многое: сколько у него батарей, работают ли они по очереди или разом, экономит ли он снаряды. Выходило то, что бьёт он в глубину — по нашим ходам, по дороге и по месту старой кухни, то есть по тому, чем мы стали бы пользоваться ночью.

Ночью тут ходят все: и подноска, и вода, и вынос раненых.

Он не мешал нам жить. Он отрезал выступ от тыла — заранее, за несколько часов до того, как ему это понадобится.

Это была не беспокоящая стрельба.

Так бьют перед атакой.

— Ковтун. Роту с обратного ската — в ходы, по четвёркам, с разрывами. Турову — на левый бок, где стык. Кожина ко мне.

— Слушаю.

— И найди Сотникова. Скажи: людей на бруствер не выводить, покуда не смолкнет.

Ковтун ушёл, пригибаясь, и я остался лежать один и слушать, как по чужому тылу, ставшему за нынешний день моим, ложится чужой огонь.

Огонь по тылу шёл до полуночи, потом стал реже, а к двум часам прекратился совсем.

За эти семь часов мы сделали четыре вещи, и все четыре — не те, что стояли у меня первыми в списке.

К полуночи пришли старые полсотни: прежнюю позицию они сдали своему полку, получили направление и шли восемь часов.

Вынесли раненых.

Всех девятерых. Несли вдоль хода, пригибаясь, и на каждом мате шло по два запасных человека — не для смены, а на случай, если несущего убьёт и мат надо будет подхватить, не уронив. Так придумал Сорока ещё позавчера на нашей полосе; здесь Сороки не было, а придуманное осталось.

Один умер по дороге.

Фельдшер сказал, что это к лучшему, и я не стал ему возражать, потому что он говорил не о смерти, а о том, что этот человек перестал мучиться. В дивизионном лазарете бинты и спирт тоже берегли по счёту.

Поставили кухню в лощине за обратным скатом.

Старую, пристрелянную, бросили и сожгли — не сами, немец сжёг её ещё вечером, и это избавило меня от объяснений с интендантом.

Взялись за траверсы.

Ковтун вывел на работу людей из приданной роты и работал с ними сам, и к рассвету стояли четыре — те, что с крепью, — и были намечены ещё пять. Работали в темноте, без огня, при фонарях под шинелями, и всё это время за проволокой сидел немец и слушал.

Он не мог не слышать.

Работали так: копали двадцать минут, потом пять минут лежали и слушали. Ковтун предложил, и первые два раза люди роптали — им казалось, что мы теряем время.

На третий раз в паузе с германской стороны отчётливо стукнуло железо о железо, и роптать перестали.

Земля шла тяжело. Сверху глина с песком, ниже — вода, и через аршин лопата начинала черпать жижу, и эту жижу выносили в мешках, потому что выбросить её наверх значило оставить немцу светлое пятно свежего грунта, видное с рассветом.

Мешков не хватило на третьем траверсе. Дальше носили в шинелях.

Ночью у двоих из приданной роты ступни побелели и распухли после четырёх часов по колено в воде. Я велел менять людей каждые два часа, и после этого работа пошла медленнее, но новых случаев не было.

Я разделил выступ на три части и назначил на каждую старшего, и назначил не по чину.

Левая часть — Ковтун, старший унтер-офицер, старший по земляной работе, не по строевой части. Середина — поручик Туров. Правая — прапорщик из приданной роты, фамилия его была Ветлугин, он в окопе стоял вторые сутки и о том, что назначен, узнал от меня.

Сотниковским это не понравилось. У них были свои ротные, служившие тут с осени, и над двумя из них я поставил чужого унтера.

Я объяснил это один раз и коротко: старший на участке отвечает за то, чтобы люди не смотрели каждый в свою сторону, а ротные командуют своими ротами, как командовали.

Сотников выслушал, кивнул и подтвердил своей властью, не прибавив от себя ни слова.

Он мог бы возразить, и возражение было бы законным, но усталость уже успела сбить любую спесь.

А немец за проволокой слушал и не мешал, и мы поняли за ту ночь: он не мешает нарочно.

— Ему выгодно, чтоб мы копали, — сказал Туров, когда мы сошлись у поворота в третьем часу.

— Отчего же?

— Оттого что копающий не стреляет. Он ждёт, покуда мы устанем и залезем в свои новые норы, а после накроет по готовому.

Он был прав наполовину.

Вторая половина открылась мне часом позже, когда я в темноте пошёл на левый бок выступа — тот, что упирался в германский окоп, — и минут двадцать лежал там, слушая.

Немец шевелился. Тихо, короткими перебежками, по своему ходу, и делал это в одну сторону — к нам.

Я вернулся, поднял Ковтуна и приказал вывести с работ два десятка и поставить их на левый бок с гранатами.

— Траверсы, ваше благородие?

— Траверсы будут завтра. Ежели будет завтра.

Ударили ещё в темноте.

Артиллерия работала коротко и точно, по точкам, которые он пристрелял накануне: горловине хода, по середине выступа и по обратному скату, где стояла новая кухня.

Значит, у него был наблюдатель, видевший, куда мы её ставили ночью, — или, что вернее, он просто положил снаряды туда, куда всякий разумный человек поставит кухню, если старую сожгли.

Мы лежали в отростках. Считал я не разрывы.

Огонь перенесли в глубину, и я успел подумать, что вот сейчас — три минуты.

Не три.

Они вышли через минуту.

Вышли не с фронта, а с обоих боков разом, из своих же окопов.

И вот тут окупилась ночная возня с траверсами.

Поперечные стенки, поставленные Ковтуном, разрезали выступ. Немец, вошедший с левого бока, прошёл немного и упёрся в первый траверс. За которым его ждали.

— Гранату!

Броски пошли через стенку, вслепую, по счёту. Так учили на пункте: не глядя, за угол, считая до трёх.

С правого бока вошли одновременно и прошли дальше — там траверсов не было вовсе, там их только наметили.

Сотниковские дрались за каждый поворот.

Их сбили с трёх поворотов. Остановили на четвёртом.

Остановил их пожилой ефрейтор — тот, что вчера чинил сапог дратвой.

Он сел за поворотом на дно хода, поставил перед собой гранаты и бросал их по одной, не высовываясь, считая вслух. Немец за поворотом трижды пробовал и трижды отходил.

Когда до него добрались наши, у него оставалась одна граната и он держал её в руке.

Сапог, между прочим, был на нём тот же самый, подшитый.

На стыке кончался батальон Сотникова и начинался мой отряд. Каждый смотрел в свою сторону, и между ними осталась щель.