И все же корабли Земли, Марса, станций у внешних планет возвращались домой. Возвращались с вестью о величайшем шансе, когда-либо выпадавшем человечеству. Вместе с горем они везли надежду.

Неужели Нами предстоит жить на одной из вот этих светящихся точек? Вполне вероятно. Ее дочка родилась в мире, в котором отец и мать Анны не смогли себе позволить подарить ей сестричку. Анне самой пришлось два года работать, чтобы доказать правительству, что на ее образование стоит тратиться. Ресурсы иссякали, битва с отходами становилась все безнадежнее.

А дочка вырастет в мире без границ. Из него можно будет добраться к любой из звезд, ко множеству планет, кружащих вокруг них, — и выбрать там работу, образование, большую или маленькую семью, не спрашивая разрешения властей.

Как подумаешь, голова кружится.

Кто-то вошел в дверь, зацокали каблуки.

— Тилли, я как раз написала… — начала Анна и осеклась, потому что, обернувшись, увидела Гектора Кортеса.

— Доктор Воловодова, — чуть извиняющимся тоном начал он.

— Доктор Кортес, — вежливо отозвалась Анна. Ей казалось нелепостью после всего, что было, возвращаться к формальному тону, но Гектор настаивал. — Садитесь, пожалуйста.

Она похлопала по кушетке рядом с собой.

— Надеюсь, я вас не побеспокоил, — сказал он, садясь и устремляя взгляд на звезды. Не на нее. Он теперь не смотрел ей в глаза.

— Ничуть. Я недавно отправила письмо домой, а теперь вот любуюсь видом.

Они помолчали, разглядывая звездное небо.

— Эстебан проиграл, — сказал Кортес, словно продолжая беседу.

— Я не… ох, генеральный секретарь? Проиграл?

— На выборах победила Нэнси Гао. Чувствую здесь руку Авасаралы.

— Это кто?

Кортес рассмеялся. Смех звучал искренне: приятный рокот в глубине живота.

— Ох, услышь она вас, была бы довольна.

— Кто она?

— Она из тех политиков, которых не выбирают голосованием. Распоряжается в ООН, как у себя дома, и не любит, когда ее имя звучит в прессе. Сам факт, что она контролирует правительство вашей планеты, а вы о ней и не слыхали, показывает, как она хороша.

— О-о, — протянула Анна. Она не интересовалась политикой. Причисляла ее к самым зловредным изобретениям человечества, сразу после налогов.

Они долго сидели молча. Анна гадала, где сейчас Тилли и не зайдет ли она сюда, чтобы спасти ее от неловкости.

— Вы угадали, на какую лошадь ставить, — сказал наконец Кортес. — А я промахнулся. Надеюсь, вы не затаили на меня обиды. Я проникся к вам большим уважением, несмотря на разницу во мнениях. Не хотелось бы думать, что вы меня ненавидите.

— Нет-нет, Гектор. — Анна обеими руками пожала ему ладонь. — Совсем нет. Нам всем пришлось пережить ужас. Всем приходилось выбирать, все были напуганы. Но я уверена, что вы — хороший человек.

Кортес благодарно улыбнулся ей и похлопал по ладони. Анна кивнула, звезды на куполе размазались полосами.

— Как много звезд, — сказала она. — Когда-нибудь какие-то из них станут нашими.

— Не знаю, — понизив голос, горестно отозвался Гектор. — Не знаю, стоит ли нам их брать. Бог дал человеку Землю. Я не уверен, последует ли Он за нами к звездам.

Анна снова сжала его руку — и выпустила.

— Бог, в которого я верю, больше Вселенной. Ничто не может ему угрожать, кроме лжи.

Кортес невнятно хмыкнул.

— Я хочу, чтобы они принадлежали ей. — Анна махнула рукой, указывая на брызги света в небе. — Моей маленькой Нами. Хочу, чтобы все это когда-нибудь досталось ей.

— Не знаю, что она там найдет, — сказал Кортес, — но запомните, вы сами выбрали для нее такое будущее.

В его словах звучали надежда и угроза.

Как в звездах.

Нас держали в огромном зале. Девяносто на шестьдесят метров, потолок в восьми метрах над нами чуть поменьше футбольного поля и окошки-глазки по всей окружности на высоте двух метров – чтобы охрана, если ей вздумается, могла смотреть на нас сверху вниз. По полу были разбросаны притащенные с какой-то свалки старые ложа-амортизаторы. Со временем я стал различать тонкие запахи вроде спирта и пластика после замены воздухоочистителей. Влажность и температура иногда менялись, отчего по стенам стекал конденсат. Для нас это было единственным подобием погоды. Гравитация, где-то около четверти g, наводила на мысль о вращающейся станции. Охрана ничего такого не говорила, но я не помнил планеты с подходящими условиями.

Почти все мы, персонал бывшей научной группы станции Тот, воспринимали этот обшарпанный пустой зал как последнее пристанище. Кое-кто плакал при этой мысли. Научники не плакали.

Нам предоставили туалеты и душ, но без возможности уединиться. Мы мылись на глазах у всех, кому придет охота смотреть. Учились оправляться с непринужденностью животных. Когда мы, как и следовало ожидать, стали обращаться друг к другу за отправлением сексуальных потребностей, тоже пришлось обходиться без достойной приватности, хотя, пожертвовав несколько амортизаторов, удалось создать уголок, отделенный от остального пространства, и мы стали называть его «отелем». О звукопоглощении и мечтать не приходилось. Такая принудительная всеобщая интимность нагоняла стыд на многих заключенных, не принадлежавших к научной группе. Принадлежавшие – в том числе и я – смотрели на это иначе. Полагаю, отчасти из-за нашего бесстыдства остальным – бывшим сотрудникам безопасности, техобслуживания и администрации – было так трудно нас принять. Имелись и другие причины, но мне бесстыдство представляется самой очевидной. Я могу и ошибаться. Я научился подвергать сомнению свои представления о чувствах других людей.

Свет зажигался в час, который мы решили считать утренним; время, когда он гас, мы договорились называть ночью. Воду брали из пары кранов рядом с душами, пили прямо из них, сложив ладони чашечкой. За неимением бритв и эпиляторов мужчины отрастили бороды. Охрана и тюремщики входили, когда считали нужным, в броне и с оружием, которого хватило бы перестрелять всех. Они приносили астерскую пищу – гидропонные и дрожжевые продукты. Иногда они шутили с нами, иногда отталкивали с дороги или избивали, но неизменно снабжали пищей и бумажными робами – нашей единственной одеждой. Вся охрана была астерской – удлиненные тела, несколько увеличенные головы, говорившие о детстве в условиях низкой гравитации и о долгом употреблении фармацевтических коктейлей, позволяющих выживать в таких условиях. Общались они на многоязычном астерском жаргоне, слепленном из множества словарей и требовавшем для понимания не столько знания грамматики, сколько музыкального слуха.

В первый год они временами выводили нас на допрос. Меня допрашивали в маленьких грязных комнатушках, часто без стульев. Методы варьировались от угроз и насилия до обещания поблажек, а еще там была узколицая женщина, которая просто молча смотрела на меня, словно рассчитывала разговорить одним усилием воли. Потом выводить стали реже, с большими промежутками. Где-то на третьем году совсем перестали, и зал теперь составлял для всех нас целый мир. Мы превратились в общину – тридцать семь человек, живущих под холодными безжалостными взглядами тюремщиков.

Мы были хорошо знакомы друг с другом, но само разнообразие наших прежних занятий создало подобие племенного строя. Ван Арк с Дрекстером могли расходиться во всем, от наилучшего использования «дневного» времени до оценки звезд развлекательных программ нашей юности, но оба были из техподдержки, поэтому при любом конфликте поддерживали друг друга против остальных. Фонг как высший чин в нашей случайной выборке из службы безопасности стала не только негласным главой их группировки, но и эрзац-лидером всего сообщества. Научники держались обособленно, но даже среди них возникло разделение по прежним рабочим группам. Из нескольких десятков групп, занимавшихся сигнальными системами и коммуникацией, в зал попали только Эрнц и Ма. Пятеро из «распознавания образов» составили самую многочисленную подгруппу: Кантер, Джонс, Меллин, Хардбергер и Кумбс. Из наноинформатики было трое: Квинтана, Браун и я.