О системе за пределами зала – о Земле, Марсе, Поясе – нам практически ничего не сообщали. История для нас заканчивалась на середине проводившегося станцией Тот эксперимента с Эросом. Я и по прошествии лет иногда ловил себя на размышлениях о некоторых особенностях результатов. Я уже не слишком доверял своей памяти и не мог судить, точны ли занимавшие мои мысли данные, или это артефакты распадающегося, измененного сознания.
В самые горькие периоды я целыми днями лежал в амортизаторе, размышляя, как разум и особенности биографии Исаака Ньютона преобразовали картину мира для всего человечества. Я поднялся на не менее высокую вершину, и меня стащили вниз против воли. Но чаще мне удавалось на недели, а то и на целые месяцы забыть о таких мыслях. Я завел любовника. Альберто Корреа. Он служил в администрации, а в детстве перебивался случайными заработками в космопорте Боготы. Он получил диплом с отличием по политической литературе и говорил, что оба моих имени – Паоло и Кортасар – напоминают ему авторов, которых он тогда штудировал. Он мог часами толковать о влиянии классовой системы на поэтические формы или о лекциях по Батлеровскому марксизму, которые читали в прямом эфире Пилар Эйт и Микки Суханам. Я слушал и, хочется думать, кое-что усваивал. Его голос и близость его тела успокаивали меня, а минуты, проведенные с ним в отеле, были приятны и расслабляли. Альберто говаривал, что, знай он, чем кончит, остался бы на Земле жить на базовом. Если я напоминал, что тогда мы бы с ним не встретились, он то соглашался, что я того стою, то рассказывал, каких красавчиков любил в Колумбии.
Уследить за временем, конечно, было сложно, но я почти уверен, что Кантер умер на четвертый год. Он жаловался на недомогание, потом возбудился и стал бредить. Всевидящая охрана доставила ему лекарство – подозреваю, что просто седативное. Через неделю он умер.
Эта первая смерть укрепила нас в мысли, что свободы нам, скорей всего, не видать. Я наблюдал у других приступы тоски – не столько по Кантеру, сколько по оставшейся позади жизни. Не в научной группе, у других. Любовь Альберто на время стала жарче, потом он впал в безразличие, почти не разговаривал со мной и избегал моих прикосновений. Я был с ним терпелив, потому что терпение дается проще, когда не видишь замены.
Мы опускались день ото дня. Наш кругозор свелся к вопросам, кто с кем занимается сексом и считать ли то или иное замечание товарища по заключению невинным или провоцирующим, и еще к ссорам – доходящим порой до драк – за тот или иной амортизатор. Мы были мелки и жестоки, отчаянны и безрассудны, изредка человечны и даже способны на поступки истинно, хотя и эфемерно, прекрасные. Я определено не видел в тех днях ничего хорошего, пока не появился марсианин.
Самого прибытия я не видел. Я тогда говорил с Эрнцем, так что познакомил меня с ним Квинтана, выкрикнув мое имя. Я обернулся, а марсианин уже здесь. Бледнокожий, с волосами цвета ореховой скорлупы и нечистой кожей лица, в знакомой униформе флота Марсианской Республики Конгресса. Привычные охранники-астеры торчали по сторонам от него, вздернув подбородки чуть выше обычного. Квинтана и Браун нетерпеливо махали, подзывая меня к себе. Я не колебался. От проблеска новизны среди бесконечного однообразия я разволновался до дрожи в руках. Подходя, я оглаживал бороду, вопреки всякой вероятности надеясь, что с ней выгляжу респектабельней. Когда мы, все трое, выстроились перед марсианином, Браун выдвинулся на полшага вперед. Я сдержал порыв шагнуть следом, поскольку это привело бы только к тому, что мы все стали бы теснить гостя. Пришлось проглотить маленькую победу Брауна в физическом доминировании – лишь бы марсианин остался.
– Это все? – спросил он. Голос был приятный, чуть заметно окрашенный медлительным выговором долины Маринер.
– Бист, – подтвердил охранник. – Наноинформатика, вы хотели. Эти они.
Марсианин оглядел нас по очереди, как осматривают новобранцев. Показалось, что пол задрожал под ногами, но это трясло меня. Неведомое всегда вызывает электрический импульс, ощущение близящегося откровения, подобного мигу перед оргазмом. Глядя на этого человека и стоя под его взглядом, я чувствовал себя обнаженным, как не чувствовал с первого сексуального опыта; хотя сейчас из моего сердца и горла рвалась тоска по несбыточному и отчаяние, но эти чувства были не менее властными. Все, чего лишил меня этот зал, – любопытства, надежды, уверенности, что есть жизнь и за его стенами, – сосредоточилось сейчас в его спокойных карих глазах. Среди профессиональных деформаций избранной мною карьеры присутствует своего рода солипсизм, но в ту минуту я подлинно ощутил, что Господь послал ангела мне во спасение и тот нашептывает мне в ухо так долго скрытые от меня тайны, отчего мои последующие поступки и оказались столь разрушительными.
– Хорошо, – проговорил марсианин.
Подлый шажок Брауна принес свои плоды. Марсианин, достав из кармана профессиональный ручной терминал, протянул ему:
– Взгляните. Попробуйте разобраться.
Браун выхватил аппарат.
– Я подготовлю отзыв, – сказал он так, будто снова был ведущим специалистом, а не грязным, заросшим бородой заключенным в бумажной робе.
– Можно будет скопировать для нас? – спросил Квинтана.
Я собирался поддержать его, но охранник не дал мне и слова сказать.
– Одна работа, один терминал. Сус но надо.
Марсианин развернулся, чтобы уйти, но Квинтана его перехватил.
– Если вам нужен человек для интерпретации данных, Браун вам не подойдет. Он возглавлял группу, но занимался больше связями с администрацией. Лучшие умы оставляли в лаборатории.
У меня к горлу подступали те же чувства, но я не успел переложить их в слова, и это меня спасло. Стоявший рядом астер переступил с ноги на ногу, развернулся и ударил Квинтану прикладом в живот, заставив сложиться пополам. Марсианин поморщился, не одобряя насилия, но промолчал, и охранники проводили его за дверь. Браун, встопорщив бороду и раскрасневшись, прижал к груди терминал и кинулся в отель. Глаза у него округлись от страха и радости победы. Квинтану рвало, а я задумчиво стоял над ним. На нас со всех сторон были устремлены взгляды, а подняв глаза, я заметил еще один, из-за стеклянной двери. Он смотрел на нас. На меня.
Квинтана допустил ошибку, какую мог допустить и я. Он усомнился в решении этого марсианина – каким бы случайным оно ни было. Он пытался заполучить власть, хотя мы все находились тут именно потому, что власти у нас не было. Этот эпизод словно напомнил мне что-то прочно забытое.
Одна работа, один терминал. Эти слова обозначили для меня два факта: во-первых, по прошествии стольких лет кто-то выторговывает для нас свободу или нас самих, и, во-вторых, покупателю нужен будет только один из нас. Нечего и говорить, что я твердо решить стать этим одним.
– Ну-ну. – Я помог Квинтане разогнуться. – Ничего. Пойдем, помогу тебе умыться.
Пусть они видят. Даст бог, до марсианина дойдет, что один из троих – командный игрок, из тех, кто помогает упавшему подняться. Квинтана, как мне представлялось, уже проиграл свой шанс. Браун с терминалом и его содержимым меня опережал. Я пока не видел способа отыграть преимущество, но уже то, что возникла требующая решения задача, показалось мне пробуждением после долгого болезненного сна.
Браун весь день не вылезал из отеля, а когда высунулся за принесенным охраной вечерним пайком, терминал спрятал за пазуху. Квинтана сверкал на него глазами из-под насупленных грозовой тучей бровей, а я ничем не выдавал своих мыслей, но события этого дня затронули далеко не только нас троих. Зал гудел. Ни о чем другом не говорили. Марс знает, где мы, и, больше того, им от нас что-то нужно. Хотя бы от одного из нас. От этого переменилось все, от вкуса пищи до звучания наших голосов.
Заприте человека в гробу на годы, кормите и поите, только чтобы не сдох, а потом приоткройте щелочку, в которую виден дневной свет. Каждый из нас был таким человеком. Все мы были оглушены и растеряны, возбуждены и напуганы. Тюремное отупение на несколько часов отступило, в тот день мы жили глубоко и отчаянно.
