Врач оказалась узколицей женщиной с серьгами-ракушками. Помню, она была тезкой моей матери, пахла розовой водой, а глаза ее смотрели мертво, как после шока. Она не дослушала моих объяснений, что заставило нас прийти. Экспертная система уже вывела на монитор историю, сказавшую ей, чего ожидать. Хорея Хантингтона. Та же болезнь – сказала она мне то, чего никогда не говорила мать, – убила моего деда. Базовая страховка покрывала паллиативную помощь, в том числе психоактивные препараты. Она сделала отметку в досье. Препараты начнут выдаваться со следующей недели и далее, пока в них будет потребность. Врач взяла мать за руки, с заученным сочувствием пожелала ей твердости и ушла. В следующую смотровую, в надежде найти там больного, чью жизнь она в силах спасти. Мать проковыляла ко мне, не сразу нашла меня взглядом.
– Что это было? – спросила она, а я не знал, что ответить.
Мать умирала три года. Я слышал поговорку: «Как проводишь день, так проводишь жизнь», а мои дни тогда изменились. Футбол, вечеринки допоздна, флирт с другими молодыми людьми моего круга – все кончилось. Я разделился на три части: сиделка при угасающей матери, студент, свирепо вгрызающийся в науку с целью постичь подкосившую его жизнь болезнь, и третья – жертва депрессии, настолько глубокой, что подвигом было вымыться или поесть. Комната у меня была – каморка, где едва хватало места для раскладушки, а матовое стекло заслоняло вид на вентиляционную шахту. Мать спала в кресле перед экраном. Над нами шумела, ссорилась, орала семья мигрантов из Балканской зоны совместных интересов, и каждый удар подошв по потолку напоминал об ужасающей скученности окружающего нас человечества. Я кормил ее супом рамен и горстями пилюль, и это были самые яркие предметы в нашем жилье. Она стала вспыльчивой, раздражительной, постепенно теряла способность к речи, хотя меня, кажется, понимала почти до конца.
Тогда я этого не видел, но передо мной стоял выбор: увести линию своей жизни от того, что было прописано на руке, бросив умирающую мать, или умереть самому. Я не захотел ее покинуть, и я не умер. Вместо этого я сделал ее болезнь своим спасением. Я стал читать все, что мог найти о хорее Хантингтона – что известно о ее механизме, проводившиеся по ней исследования, методы лечения, помогавшие иногда ее победить. Если не мог чего-то понять, находил учебные видео. Рассылал письма в программы удаленной помощи медицинских центров и больниц до самого Марса и Ганимеда. Отслеживал известных мне биоконструкторов и изводил их вопросами: какова задержка регуляции цитоплазмы? Как влияют ингибиторы белков мРНК на экспрессию основных последовательностей ДНК в фенотипе? Что означает синтез Линч – Нойона в смысле восстановления нервных тканей? – пока не стало ясно, что они меня не понимают. Я погрузился в мир такой сложности, что даже научные сотрудники не охватывали его целиком.
Что меня потрясло – это узость переднего края науки. Пока не начал заниматься самообразованием, я полагал, что наука непостижимо глубока, что все важные вопросы в ней учтены и изучены, что на все есть ответы, надо только уметь отыскать их среди накопленных данных. И кое в чем так и было.
Но по другим вопросам – тем, что казались мне настолько простыми и важными, что о них должен знать каждый, – данные просто отсутствовали. Каким образом связано образование бляшек со спинномозговой жидкостью? На эту тему нашлись всего две статьи: одна, семидесятилетней давности, основывалась на опровергнутой с тех пор теории внутрипозвоночной циркуляции, а вторая опиралась исключительно на обследование семи полинезийских младенцев, страдавших различными мозговыми нарушениями, от аноксии до отравления наркотиками и травматизации.
Конечно, такому недостатку данных имелись объяснения: для изучения человека требовались люди-подопытные, а научная этика практически запрещала точные исследования. Никто не предоставит здорового младенца для ежемесячных спинномозговых пункций только потому, что такой эксперимент дал бы надежные результаты. Я это понимал, но, придя в науку в надежде на великий свет разума и так скоро оказавшись во мраке, основательно отрезвел. Я стал вести учет неведению: записывать вопросы, по которым не было информации, и свои любительские, полуграмотные соображения о том, как искать на них ответ.
Формально мать скончалась от пневмонии. Я уже знал достаточно, чтобы понимать, как действует каждое из прописанных ей лекарств, и читать ее судьбу по присланным таблеткам. По их форме, цвету, пропечатанным на них загадочным буковкам я распознал, когда предписанное базовым лечение от паллиативной терапии перешло к программе хосписа. Под конец ей назначали в основном седативные и антивирусные средства. Я давал их ей, потому что должен был. В ночь ее смерти я сидел возле нее, опустив голову на красное шерстяное одеяло, укрывавшее ее истощавшие ноги. Телохранителями души стояли надо мной горе и чувство облегчения. Она ушла без боли и страха, и тогда я сказал себе, что худшее позади.
Уведомление от базового пришло на следующий день. Согласно перемене статуса, мне больше не полагалось комнат, которые мы занимали прежде. Мне назначили место в общежитии и предписали готовиться к переезду в Сан-Паоло или Боготу – в зависимости от наличия мест. Я думал – и, как выяснилось, ошибался, – что не готов покинуть Лондрину. Я перебрался к другу и прежнему любовнику. Он обращался со мной бережно – утром варил кофе и занимал пустые вечера игрой в карты. Он высказал мысль, что мне не столько необходимо остаться в родном городе, где я жил с матерью, сколько важно покинуть его на своих условиях.
Я подал заявку на программы профобучения в Лондоне, Гданьске и на Луне и от всех получил отказы. За спиной моих соперников были годы школьного обучения, политические связи и богатство. Я снизил запросы, стал искать программы, нацеленные конкретно на самоучек с базового, и через шесть месяцев очутился в Тель-Авиве, где познакомился с Аароном – бывшим талмудистом, который своим умом дошел до атеизма и стал теперь моим соседом по общежитию.
На третью ночь мы с ним сидели на балкончике с видом на город. Смотрели на закат, немного зарядившись вином и марихуаной. Он спросил, чего я хочу добиться в жизни.
– Понимания, – ответил я.
Он пожал одним левым плечом.
– Что ты хочешь понять, Паоло? Разум Бога? Причины страдания?
– Просто как все устроено, – сказал я.
Браун сразу стал самой важной особой не только в группе наноинформатики и вообще научников, но и во всем зале. Со следующего дня Фонг, всегда с подозрением относившаяся ко всем научным сотрудникам, выделила его, когда охрана принесла еду. Дрекстер сидел с ним, пока не погасили свет, смеялся над каждым его словом, которое могло сойти за шутку. Саджай и Ма, устраивая шуточный конкурс певцов, пригласили Брауна, хоть он и не рвался.
Все терялись в догадках. Нас экстрадируют и отдадут под суд за погибших на Фебе марсиан; компания по дипломатическим каналам добилась нашего освобождения; между Альянсом Внешних Планет и Марсианской Республикой началась война, и мы разделим судьбу данного поселения. Моя теория – единственная, в которой я видел здравое зерно, – состояла в том, что все это время эксперимент продолжался и дал что-то новое. Опасное или чудесное, но достаточно важное и необъяснимое, чтобы выкупить нас из забвения в астерской тюрьме и вывести на свет. Марсианину требовалось что-то, известное только нам, причем требовалось достаточно сильно, чтобы забыть наши прошлые грехи. Охрана теперь чаще заглядывала в глазки над нашими головами и больше всего внимания уделяла Брауну. Не только заключенные интересовались его новым положением.
Браун тоже переменился, но не так, как другие. Он, как я считаю, использовал возможности нового статуса, но использовал рационально. Он не стал заносчивым и не повышал голос. Он не окружал себя свитой и не купался в лучах всеобщего внимания. Человек – существо общественное и собственный образ создает из той версии себя, которую видит и слышит отраженной в других. Но к исследовательской группе – к Кумбу, Брауну и Квинтане – это не относилось. Браун уравновесил доставшуюся ему власть рисками, которую она несла с собой. Он заключил негласный союз с Фонг и держался поближе к ней и ее людям, так что, надумай Квинтана или я отобрать терминал силой, нашлись бы желающие нам помешать, чтобы заслужить благосклонность Брауна.
