С этой стороны — со стороны смертных — не было видно ни шатра, ни толпы демонов. Лишь пустое заснеженное кладбище на окраине сонного городка.

Но когда Блюма проскакивала ворота, чьи-то холодные липкие пальцы обхватили ее лодыжку. Какая-то тварь — цепкая, злобная, рычащая — схватила ее за ногу. Блюма упала на холодные камни, тварь вцепилась в ногу, глаза бешено горели. Она изо всех сил стукнула по страшной голове раз, еще раз, и тварь с визгом отстала.

Отскочив подальше от длинных рук, Блюма в страхе наблюдала, как бес начал осознавать, во что вляпался: его поймали на полдороге.

Оцепенев от ужаса, он смотрел вниз, на свои ноги. Однако ног не было. Беса словно разрезало пополам на границе кладбища.

Он застыл в отчаянии. Блюма слышала его хриплое дыхание, эхом отдававшееся в ночи.

А потом бес вспыхнул, да так ярко, что девочка зажмурилась. Он горел и вопил во всю глотку, отчего в соседних домах начали отдергивать занавески.

Но не опасность, что ее обнаружат, заставила Блюму броситься бежать. Вопли, жуткие вопли. Она не могла их вынести.

Блюма бежала все дальше и дальше, в самую глубь спящего городка, и крики становились все тише.

Жабинск был гораздо больше Тупика — высокие кирпичные дома, застекленные витрины, и она почти сразу перестала ориентироваться.

Вскоре вопли беса растворились в снежной тишине. Блюма замедлила бег, потом перешла на шаг.

Занесенные снегом улицы затихли; на что-то негромко жаловался ветер, словно тоже хотел домой.

Блюма крадучись пробиралась по улицам, она даже дышать старалась потише. Казалось неправильным нарушать безмолвие ночи.

— Блюююююмаааа…

Зов прятался в жалобах ветра, как промерзшая земля в снегу.

— Блюююююмаааа…

Она непроизвольно ускорила шаг. Нет, не побежала. Незачем было. За ней никто не гнался. Никто.

— Блюююююмаааа…

Чтобы сбить звук со следа, Блюма свернула за угол — на широкую торговую улицу, вымощенную булыжником, — и тут же, споткнувшись, отпрянула. Из каждого оконного стекла ей подмигивало туманное отражение незнакомой девочки.

— Блюююююмаааа…

Сомнений нет. Кто-то звал ее. И куда бы она ни шла, зов раздавался все громче.

Больше она не могла бежать — сил не осталось, ноги ослабли и подкашивались при каждом шаге.

— Блюююююмаааа… — пел ветер.

И тут она увидала вдалеке, в узком темном проулке, безошибочно узнаваемую фигуру женщины в белом.

Лилит.

Внучке Ребе не спалось.

Завтра свадьба, самый главный день в ее жизни, и люди — много-премного людей — съехались отовсюду, чтобы посмотреть, как она выходит замуж.

Она их наверняка разочарует.

Вдруг она споткнется? Скажет что-нибудь не то? Начнутся перешептывания: «Я так и знал…»

Она ворочалась с боку на бок. Смотрела в окно, где в хмуром ночном небе кружились снежные хлопья.

А вдруг она не понравится жениху? Он все равно согласится жениться? Лучше бы сразу отказался, это не так стыдно, как если свадьбу отменят в последнюю минуту, под хулой, на глазах у всех. А если он женится, только чтобы пощадить ее чувства, — что тогда? Будет с ней суров? Разведется?

А еще вопрос — как она сама к нему относится?

Она много слышала о женихе — говорят, он славный молодой человек, сын раввина. Подходящий. Но годится ли он ей в мужья, решали другие люди, не она. Да она и не понимает, как, собственно, определить, хорош он или не хорош.

Внучка Ребе закрыла глаза — в сотый раз за ночь. Нужно отдохнуть. Не выспавшись, нельзя принимать важные решения.

Но каждый раз, закрыв глаза, она видела дедушку.

Своего деда.

Ребе.

Он стоит перед хулой. Ждет ее.

Ждет.

Пожалуй, именно дедушки она больше всего и боялась. В его взгляде светилась святость, и от этого бывало неуютно. Он был добр к ней в те редкие минуты, которые мог уделить ей, но под его взглядом — а он смотрел прямо в душу — она чувствовала себя беззащитной, как открытая книга, чьи страницы листает ветер.

Что он подумает? Достаточно ли она хороша?

Ничего не поделаешь. Заснуть не удастся.

Вздохнув, внучка Ребе открыла глаза. Пока она лежала с закрытыми глазами, снаружи за окном уселась серая кошка. Странно: третий этаж все-таки, а узкий карниз — не самое удобное место для отдыха, особенно в такую ненастную ночь.

Внучка Ребе моргнула раз, другой.

Кошка пристально смотрела на нее через окно.

Внучке Ребе стало не по себе. Чего кошка от нее хочет?

И тут кошка, словно мурлыча, совершенно отчетливо произнесла ее имя:

— Рохл.

Рохл, внучка Ребе, села на постели.

Маммон был не в настроении.

— Безобразие! — злился он. — Ты загубил весь эффект! Дурень. Теперь все будут говорить только об этой девчонке.

Его возмущенный голосок дрожал и срывался на каждом камне, на который натыкалась коляска.

— Ты у меня дождешься! Вот вернемся в Сокровищницу — пожалеешь, что на свет родился.

В голове у Йегуды-Лейба все плыло; как он ни старался собраться с мыслями, ничего не получалось. Он словно скользил по бескрайнему и бурному ночному морю и как только узнавал что-то — человека, место или даже мысль, они с плеском уплывали в темное беспамятство.

Где он? Куда идет? Кто этот мелкий злобный человечек, сидящий перед ним?

Холодный ветер яростно кружил по улицам Жабинска, задувал за воротник. Йегуда-Лейб хотел плотнее запахнуть пальтишко, но не мог даже пальцем шевельнуть.

Шарф. Если бы он только не забыл шарф.

Но нет же, он вовсе его не забыл. Он ведь возвращался за шарфом.

Где это было?

Что случилось?

— Ну? — спросил Маммон. — И где он?

Йегуда-Лейб не сразу понял, что коротышка обращается к нему.

— А? — Йегуда-Лейб остановил коляску.

— Ребе, — прошипел Маммон. — Где Ребе?

Йегуда-Лейб наморщил лоб. Дома, в Тупике, он знал бы, где найти их раввина. Но раввин из местечковой общины — это совсем не то же самое, что таинственный святой Ребе.

— Где мы? — спросил Йегуда-Лейб.

Маммон со вздохом привстал и обернулся.

— Это Жабинск, парень. Мы в Жабинске. И ты должен доставить меня к этому чудотворцу Ребе, чтобы я наложил на него лапу раньше, чем эти надутые идиоты с кладбища догадаются, как сюда попасть.

Он раздраженно плюхнулся на свое место.

Йегуда-Лейб на мгновение застыл. В затуманенном мозгу стали вырисовываться неясные картины, одна ужаснее другой.

Жабинск. Ребе-чудотворец.

Ему самому не помешало бы чудо.

Только вот какое?

— Ну! — прикрикнул Маммон.

И Йегуда-Лейб, тоже вздохнув, свернул в первый попавшийся переулок и покатил коляску дальше.

— Так-то лучше, — хмыкнул Маммон.

Йегуда-Лейб думал об одном: какое же чудо ему нужно?

Жабинск.

Дорога в Жабинск.

Что-то случилось по дороге в Жабинск.

А здесь все такое странное. Булыжники под ногами твердые и неподвижные, ни один камешек не меняется местами с соседним.

Значит, не сон.

Думай!

Дорога в Жабинск.

Как он очутился на дороге в Жабинск?

Там был другой, глупый мальчик на повозке, и еще ослик. И предупреждение — вот только о чем?

Так дело не пойдет. Ему нужно что-то надежное, какая-то зацепка, ориентир, чтобы вспомнить.

…И внезапно, как свет маяка в темноте, — она.

Блюма, стоящая в проеме двери. Блюма, дочь пекаря. Она дала ему халу, и эта хала до сих пор лежит у него в котомке.

Потому что ему надо было уходить.

Потому что за ним кто-то гнался.

И поймал его.

Вмиг все вернулось — Сокровищница, Маммон, марш Армии мертвецов, холодный лес, превратившийся в кладбище.

Словно сверкающая комета вылетела из темноты и, теплая и мерцающая, приземлилась прямо в карман.

Отец.

Бедный отец.

Грозный отец.

Вот что за чудо ему нужно.

— Сколько еще ехать? — рявкнул древний демон из коляски.