— Если я тебе расскажу, ты мне не поверишь, — ответила Блюма.

— Кажется, поверю, — сказал Йегуда-Лейб.

Блюма вздохнула. Может, и поверит, но ведь поверить — не значит понять.

— Я его обменяла, можно так сказать.

— На что?

— На то, что у меня больше нет лица. Такого, какое люди бы узнавали.

Она ожидала насмешек, но Йегуда-Лейб не рассмеялся, а нахмурился, словно оценивая выгоду такой сделки, и затем кивнул.

— А ты? — спросила Блюма. — Что случилось с тобой?

— Я и сам не слишком понимаю, — с отсутствующим видом ответил Йегуда-Лейб.

— У тебя волосы отросли.

— Да? — Он ощупал затылок. — Похоже, я очень долго спал.

Ответ показался Блюме вполне разумным, хотя она прекрасно помнила, что прошли только день и ночь с того момента, как они с Йегудой-Лейбом стояли на пороге дома ее родителей. Но она уже поняла, что в Дальнем Краю время то сжимается, то растягивается. День может пройти за минуту, а минута — растянуться в вечность.

— Там был демон, — начал Йегуда-Лейб, но Блюма резко его оборвала:

— Мне не нравится это слово!

Эта фраза Лилит сорвалась с Блюминых губ раньше, чем она успела подумать — а так ли это?

Йегуда-Лейб пожал плечами:

— Может, мы встречали демонов разного толка.

— Может, — согласилась Блюма.

Впрочем, Йегуда-Лейб был озабочен чем-то другим. Его ясные зоркие глаза подернулись туманом, он будто пытался разглядеть нечто далекое-далекое.

— Знаешь, — сказал он, — я встретил своего отца.

— Отца? Я думала, он давно умер.

Йегуда-Лейб решительно покачал головой.

— Вовсе нет. Вовсе не давно. — И тихо добавил: — И не умрет.

— А какой он?

— Страшный. Грозный — и ласковый. Близкий — и чужой. Не знаю. У меня было мало времени.

— Жалко, — пробормотала Блюма.

Йегуда-Лейб глянул прямо на нее — и никакого тумана в глазах.

— Почему?

— Ну ты наверняка хотел побыть с ним подольше, а не получилось.

Он отвел глаза и закусил губу.

— Блюма, я хочу вернуться.

— Куда? В Тупик?

— Нет, — ответил Йегуда-Лейб.

Блюма хотела было спросить, куда же, собственно, он собирается вернуться. Но они оба это знали.

— Почему?

— Потому что он беспощаден и хочет всех запугать, — сказал Йегуда-Лейб.

— Кто? Твой отец?

— Нет. Темный Вестник.

— Я ее знаю.

Они говорили о Смерти разными словами, но оба этого не заметили. Ведь всем известно: кто идет темной долиной Смерти, видит лишь то лицо, что перед ним.

— Да?

— Она меня пыталась поймать в Тупике.

У Йегуды-Лейба вытянулось лицо.

— Ничего себе!

Блюма пожала плечами и сунула руки в карманы.

— И что ты собираешься делать? — спросил Йегуда-Лейб. — Будешь и дальше убегать?

Она покачала головой:

— Сколько ни беги — от нее не убежать.

Он молча кивнул.

— А ты что будешь делать? — спросила Блюма.

— Хочу вернуть отца. Собираюсь сразиться с Темным Вестником. И победить.

Глаза у него сверкали. Никогда в жизни Блюма не видала такой решимости.

Она провела пальцем по гладкой выпуклости ложки в кармане.

— Хорошо. Тогда я пойду с тобой.

Йегуда-Лейб наморщил лоб, а потом твердо сказал:

— Договорились.

Его ответ застал Блюму врасплох. Она была готова спорить, объяснять, что никому по эту сторону кладбища еще не удавалось ускользнуть от Смерти, что она точно знает — в Дальнем Краю есть те, кто сможет прийти ей на помощь…

— Ты даже не пытаешься меня отговорить?

— А ты хочешь, чтобы я тебя отговорил? — спросил Йегуда-Лейб.

Блюма помотала головой.

— Тогда какой в этом смысл?

Тихо-тихо, в пустоте и одиночестве, что принесла ей ложка, вдруг замерцала теплая искорка.

Йегуда-Лейб еще не был готов уходить, его мысли были прикованы к темным окнам над лавкой. Однако в это время года дневного света хватало ненадолго, а ни ему, ни Блюме не хотелось отправляться в путь с наступлением темноты.

Он предложил встретиться у кованых ворот жабинского кладбища, но Блюма заартачилась — от этого места у нее мурашки ползли по коже.

— Нет! Там этих самых небось до сих пор полно.

Йегуда-Лейб в этом сомневался, но Блюма была непреклонна.

— Но как же нам вернуться? — спросил он.

— Есть еще одно кладбище, — с трудом выдавила Блюма.

Она объясняла Йегуде-Лейбу, как найти вход в узкую улочку, а живот свело от мысли: что, если Лилит все еще там?

— Но почему бы мне не пойти с тобой сейчас?

— Мне еще кое-что надо сделать, — покачал головой Йегуда-Лейб. — Одному. Встретимся там.

Блюма прикусила губу.

— Ты уверен, что мы сможем пройти?

— Пока нет. Дай мне час.

Блюма повернулась, чтобы уйти, — и замерла.

— Ну нет! — она стиснула зубы. — Нет…

— Что там?

Блюма повернулась к нему:

— Не гляди туда. Там, на крыше…

— Кошка?

— Да.

— Она тут уже давно сидит.

— За мной следят, — еле слышно шепнула Блюма.

Ох как некстати. Блюма часто задышала.

— Ну нет! — повторяла она. — Нет… Что же мне делать?

— Все в порядке, — мягко сказал Йегуда-Лейб. — Думаешь, тебе грозит опасность?

— Вряд ли. Если б они решились напасть, их было бы больше.

— Это хорошо, — кивнул Йегуда-Лейб. — Сумеешь оторваться?

— Попробую, — пробормотала Блюма.

— Ну давай. Встречаемся через час.

— Через час, — повторила Блюма.

— Иди.

На улице было серо и промозгло, когда Йегуда-Лейб за спинами истово молящихся хасидов пробрался ко входу в лавку. Чистейшие стекла больших витрин сверкали, но свет почти не проникал внутрь, и в лавке царил полумрак.

Йегуда-Лейб подергал ручку, и дверь неожиданно легко поддалась. Он шагнул внутрь, плотно прикрыв за собой дверь, и во внезапной тишине звон дверного колокольчика показался ему оглушительным.

— Есть тут кто? — произнес Йегуда-Лейб самым громким шепотом.

Молчание.

Он тихонько двинулся дальше. По всему было видно, лавка процветает. Половицы и прилавки не новые, но мебель в отличном состоянии, все блестит и сверкает, ни пылинки, ни соринки. Товар тоже хорошего качества: добротные костюмы и модные платья, ароматный кофе и отборные сорта чая, сухофрукты в огромных банках, сахар, крупы и мука в мешках и бочонках, самые лучшие инструменты и хозяйственный инвентарь, которые только можно купить за деньги — лезвия ножей так и сверкают. Никогда раньше он не видел столько новых вещей в одном месте: тут и нарядные зонтики, и удобные детские коляски. Полки ломятся от книг, журналов и газет.

При виде витрины со сластями в ярких коробках в животе у него заурчало, но он решительно прошел мимо.

Тут он заметил под дверью в заднюю комнату полосу яркого света.

Осторожно открыл дверь.

Сначала ему показалось, что комната пуста: теплый свет лампы льется на крепкий стол, заваленный приходно-расходными книгами, в углу чугунная печурка, дверца приоткрыта, из печи так и пышет жаром, стул отодвинут от стола, на спинке висит пиджак, а в глубине — лестница в квартиру над лавкой.

Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб шагнул в комнату и направился к лестнице, но, обогнув стол, застыл на месте: на полу, перед раскрытой пастью большого сейфа, сидел человек и трудился в поте лица. Галстук развязан, рукава закатаны, а вокруг валяются пачки банкнот.

Услышав шум, человек тут же оторвался от лихорадочных подсчетов, сунул руку в сейф, вытащил зловещего вида пистолет и направил его мальчику в лицо.

— Все мое! — завопил он, брызгая слюной. — Все мое! Ничего не получишь!

Широко раскрытые глаза налиты кровью; ясно, что готов в любую минуту спустить курок.

— Да мне ничего не нужно! — выпалил Йегуда-Лейб. — Я ничего не хочу!

Безумный лавочник расхохотался, словно не мог поверить, и стал свободной рукой запихивать пачки банкнот в карманы.

— Ну уж конечно, ничего тебе не нужно! А зачем тогда пришел?