Пластины так и лежат под навесом, и первым делом я пошел щупать их, а не горн. С сырой глиной в обжиге шутки плохи, знаем, проходили. Проверка тут дедовская, берешь пластину и прикладываешь к щеке, сырая холодит, сколько бы ни грелась на солнце, а сухая на ощупь не холоднее воздуха вокруг.

Моя не холодила и на щелчок ногтем отозвалась звонко, сырец так не умеет, он глухо тукает в ответ. Для очистки совести накрыл ее ладонью и пустил каплю Основы, та разбежалась по всей толще свободно и нигде не увязла, только под оттиском тускло мигнул накопитель. Выходит, не зря Сурик старался, трещин на пробу не попалось ни одной.

— Сухие, — доложил Сурик раньше, чем я успел открыть рот. — Я каждую смотрел, по два раза.

— Каждую? Их же тут несколько сотен.

— Триста сорок две, — поправил он и мрачно покосился на работягу у тачки. — Было на одну больше, только ее уронили.

Работяга сделал вид, что страшно занят колесом, и я решил не уточнять, какое наказание у нас нынче полагается за убийство пластины.

Горн ждал с раскрытым боком, одну стенку камеры при кладке нарочно не довели и оставили проем, иначе внутрь ничего толком не уложишь. Пролезть в него можно только согнувшись, а работать внутри и вовсе приходится на корточках, потому бригада без долгих споров выбрала самого мелкого, тощего мужичка с оттопыренными ушами, и тот полез в камеру с таким лицом, словно его туда сажают за долги.

Сперва он под моим присмотром рассыпал внизу тонкий слой песка, без него пластины прикипят к кирпичу, а на песке смогут чуть подвинуться, когда глина начнет садиться от жара. Прогары, через которые из топки поднимается огонь, я велел обходить и ничем не перекрывать, иначе полкамеры останется сырой, а вторая половина сгорит.

Дальше от навеса до горна выстроилась цепочка, и пластины поплыли из рук в руки. Несли их бережно, прижимая к животу, и дело тут не в сознательности, просто Сурик встал посередине и провожал взглядом каждую.

— Ставь на ребро, с наклоном самую малость, — командовал я в проем. — Между соседними зазор в палец, не меньше. Жар должен обойти каждую со всех сторон, а если прижмешь их друг к дружке, они спекутся, и завтра мы достанем отсюда один большой слоеный пирог.

— А зазор чем держать? — гулко донеслось изнутри. — Они же валятся!

— Осколки тебе сейчас подадут.

Осколков у нас хватает, битый обожженный кирпич копится у мельниц и вот дождался своего нецелевого применения. По два обломка на стык, один внизу, другой ближе к верху, щепкой было бы проще, но она выгорит в первый же час, и весь ряд сложится.

До следующей хитрости, правда, додумались не сразу, а после того, как мир привычно напомнил, кто тут главный. Мужичок надышался песчаной пыли и чихнул, да так душевно, что задел локтем крайнюю пластину, и ряд лег весь как домино, с сухим костяным перестуком. Цепочка замерла, а Сурик издал слабый звук и схватился за ближайший столб навеса.

— Живой? — окликнул я проем.

— Я-то живой, — виновато отозвались оттуда. — А вот трем штукам досталось.

Три пластины треснули пополам, еще у пары откололись углы. Беда небольшая, им всем завтра так и так дорога под молоток, калеки просто встанут в дальний угол и обожгутся вместе с остальными, но объяснять это Сурику я не рискнул, он уже принимал обломки на руки и бормотал над ними что-то утешительное. Зато теперь после каждого десятка встает упорный кирпич на ребро и держит пачку с торца, так подпирают книги на полке, чтобы не разъезжались. Приняли новшество без возражений, а укладчик с той минуты чихал исключительно в рукав, отвернувшись к стенке.

Первый ярус занял весь пол целиком, поверх него плашмя легли бурые кирпичи с разбежкой, получилась полка, и на нее встал второй, уже поперек нижнего. Так и жар гуляет свободнее, и вся постройка держится крепче, ряды вяжут друг друга не хуже кладки. К третьему ярусу мужичок работал лежа на боку, продухи под перекрытием мы оставили открытыми, и голос из камеры доносился всё глуше.

Напоследок я передал внутрь самое ценное, дощечку с конусами. Слепили мы их из той же белой глины, что и пластины, пару тонких, с мизинец, и один потолще, а встали они с небольшим наклоном на кирпичную полочку напротив будущего окошка. Прием простой, научила нас ему еще Дагна, глина на пределе своего жара размягчается, и тонкий конус сдается раньше пластины, начинает клониться набок.

Пока тонкие стоят прямо, можно смело подкидывать, пошли кланяться, значит, жар добрался куда надо, и его остается только держать. Ну а если вниз потянуло толстый, то мы перестарались, и пластины скоро поплывут следом. Градусника у меня нет и в ближайший век не будет, а тут вся температура видна глазом.

— Ну и чего там? — не выдержал кто-то в цепочке.

— Темно и кирпичом пахнет, — доложил мужичок.

— Вылезай давай, а то замуруем вместе с товаром, — пообещал кладчик, который уже месил раствор у проема.

— А кормить будете? — деловито уточнили изнутри.

— Через окошко, — заверил тот и постучал мастерком по ведру. — Конусы подвинешь, и миска пролезет.

Из камеры мелкий выбрался быстро, условия содержания его, видимо, не устроили.

В прошлой жизни на этом месте я бы просто закрыл чугунную дверцу с рычагом и шнуром по кромке. Здесь чугуна пока не завезли, точнее, не завезли его производства, котелки на кухнях имеются, значит, где-то их льют, но явно не в Пороге. У нас горны вообще только начали размножение, первый вон кует, второй только родился, а третий пока существует в виде колышков, и до литья им еще далеко. Впрочем, кирпич вместо дверцы тоже вполне удобен, гончары закладывали проемы веками и не жаловались, дело получаса, зато надежно, и щелей меньше, чем у любой заслонки.

Кладчик, сухой дядька из беженцев, управился даже быстрее. Раствор я велел мешать тощий, глина с песком и никакой извести, завтра эту стенку разбирать, и долбить ее ломом никому не хочется.

Клал он в полкирпича, швы промазывал пальцем, а на уровне глаз оставил дырку размером с торец кирпича и тут же подогнал под нее затычку, а хвост обмотал тряпкой, чтобы браться голой рукой. Я заглянул в окошко, конусы стоят ровно посередине, за ними в полутьме белеют ребра пластин, и от этой картины внутри что-то довольно заурчало, хотя возможно, это был завтрак, которого не случилось.

— Ну что, запускаем? — хлопнул я в ладоши, и мужики радостно загудели.

Разбежались все сразу, тут каждый знает свое дело. В топку щедро насыпали железного угля, под него напихали бересты, а за огнем отправили к кузне мальчишку, и вернулся он бегом, до невозможности серьезный, с горшком углей в вытянутых руках. Эстафета олимпийского огня в местном исполнении, бегун босой, зато факел точно не задует. Угли вытряхнули на бересту, та затрещала и свернулась, заслонку поддува я сдвинул на треть и стал раздувать, а совсем скоро из трубы выполз первый сизый дымок.

— Вот теперь топит, — удовлетворенно заключили у навеса, и спорить на этот раз никто не стал.

Воздуходувку я так и не сделал, но на протопке труба себя показала, авось и без нее обойдемся. На крайний случай есть уговор с Борном, не хватит жара, он даст меха, и тогда кого-нибудь посадим качать часами напролет, от этого уже никуда не денешься. Кстати, Борн ведь каждый гвоздь кует в порядке большого одолжения, а тут вдруг целые меха.

— Сурик, а почему он согласился-то? За так, что ли? — поинтересовался я у нашего переговорщика, ведь к кузнецу отправляли именно его.

— А это я с Дагной утряс, — отмахнулся он, не отрывая взгляда от трубы. — Если меха потребуются, Борн сможет поработать на водяном молоте. Правда, только в ее присутствии, но всё же.

— Погоди, — нахмурился я. — А просто так его к молоту не пускают?

— Почему не пускают? — пожал плечами паренек. — Он сам стесняется подойти, а так ему никто никогда и не запрещал. Ходит вокруг молча, завидует, а попроситься никак не может.

Я-то в свое время рассчитывал, что Борн примчится сам, стоит молоту сделать первый удар, а суровый кузнец, оказывается, робеет, словно жених у ворот. И ведь Сурик, по сути, продал ему то, что и так лежало бесплатно, причем в обмен на меха, которые нам, может, и не пригодятся. Растет парень, надо бы за ним приглядывать, пока он с таким талантом не выменял у меня участок на мои же кирпичи.