Инна села в сани последней. Проходя мимо меня, она задержалась.

— Вы вчера с Ивой сговорились? — спросил я вполголоса.

— О чём?

— Ты знаешь, о чём.

— Дмитрий, — сказала она с невинным лицом, — я всю ночь спала. Спроси у неё.

Ива в седле сделала вид, что поправляет тетиву. Моя фантазия была богатой, и я уже успел себе напредставлять многое, но быстро сообразил, что Инна меня снова дразнит.

Мы выехали.

Я оглянулся один раз, у ворот. Василиса всё ещё стояла на крыльце, Яков встал рядом с ней, и держал её за руку. Потом ворота закрылись.

Войско выступило с рассветом.

Из Казани с нами шло три тысячи всадников, каждый из них с луком и каждый умел стрелять с седла на скаку так, как никто на Руси не умел. Вёл их, разумеется, Кара-Булат. Он поставил над сотнями своих людей, тех, кому доверял, и мне сказал, что если кто из них побежит, то побежит через его труп.

Якова я с собой не брал. Не собирался с самого начала. За Казанью надо было следить, держать руку на пульсе. Двое мурз уже пробовали убить его, а потом планировали поднять мятеж. И я понимал, что Казань ещё не скоро успокоится. Найдутся ещё те, кто решит вспомнить величие Золотой орды. А если наместник уйдёт со мной в поход, они найдутся быстрее.

Так что Яков остался, хотя, признаться честно, я хотел бы видеть его в своём окружении. Такому спину подставить не страшно.

Ниже Казани Волга стала другой.

Не шире, она и до того была в версту, а пустой. Лес, который от Нижнего шёл по обоим берегам сплошной стеной, начал редеть на второй день, а на четвёртый правый берег поднялся яром и на нём остались только голые кусты да редкие дубы, кривые от ветра. Ни деревень, ни дымов. Кара-Булат сказал, что деревни были до Ибрагима. Потом их сожгли. Два года назад русские воины. Причем по моему приказу. Надо было подчинить Казань, и многие местные были переселены на территорию Руси.

Так было просто необходимо, если я хотел, чтобы Казань не поднимала голову и процесс обрусения шёл без постоянных мятежей.

Порядок колонны я переменил ещё под Казанью.

Впереди теперь шли казанцы. Не потому, что я им доверял больше своих, а потому что они лучше всех чувствовали себя на этой реке. Их кони были привычны к степному ветру, их люди умели чувствовать лёд так, как мои умели читать лес. Кара-Булат разбил три тысячи на шесть колонн и пустил их веером: передние сотни уходили вперёд на пять вёрст, а боковые шли по берегам, на яру и по левой равнине, и оттуда видели степь на десяток вёрст в каждую сторону.

За казанцами шёл передовой полк Холмского. Семён ворчал, что его посадили в хвост татарам, но ворчал недолго, потому что через два дня сам увидел, как казанский разъезд остановил его сотню в полуверсте от промоины, которую пешие с вехами уже прошли и не заметили. Промоина была под снегом, тёмная, и над ней стоял пар. После этого Семён ворчать перестал и стал посылать своих десятников к казанцам учиться.

За Холмским шли мы. Шуйский, тверские, нижегородские, боярские дружины, мои. Обоз. Кухни в головах полков, как на Клязьме. Кузницы. Лекарские сани. За обозом хвост из тех, кто отстал, и их подгоняли Ратмировы сотни, потому что отстать здесь было хуже, чем на Клязьме. Там отставший вечером догонял свой полк у стога. Здесь он вечером оставался один и это было опасно. Не только потому что здесь могли уже попасться ордынцы, но и потому что в ночи сложно рассмотреть, что впереди, и легко нарваться на промоину.

Первую неделю удавалось преодолевать по тридцать вёрст, но потом стало хуже.

Первое, с чем мы столкнулись, был ветер.

На Клязьме он гулял между лесистых берегов, и лес делал его слабее. Здесь тормозить его было нечему. Он шёл с юго-востока без порывов, и дул в лицо с рассвета до темноты. Не сильный, по моим ощущениям в десять градусов мороза. Но при таком ветре человек мёрзнет примерно, как при двадцати пяти.

Обмороженных снова стало больше. Носы, щёки, у конных пальцы на поводьях. Хуже было с конями — у них мёрзли морды и по утрам в ноздрях отрастали ледяные корки, их выламывали пальцами. Кара-Булат посоветовал обматывать коням морды тряпками, как делали в степи. Сотники сначала посмеялись, но я приказал делать это, и все стали обматывать. И не пожалели. Даже люди потом стали закрывать лица платками до глаз.

Второй проблемой было топливо.

Буржуйки в шатрах ели дрова. Я понимал, что так будет, и заложил дрова в роспись. Но роспись я писал в Александрийске, глядя на карту, а на карте лес по берегам Волги шёл до самого Укека. На деле он кончился через четыре дня от Казани. Дальше стояли кусты, которые горели, как солома, и редкие дубы, которых на тридцать тысяч человек не хватило бы на одну ночь.

У Камы, на втором складе, я велел грузить в дрова всё, что могло гореть, включая разобранные склады. Но даже так дров хватало только на шатры, где спали, и на буржуйки в лекарских санях. Кухни топили тем, что собирали по дороге. Кара-Булат показал кухарям, что горит сухой конский навоз, если его правильно сложить, и кухари плевались, но складывали. Все спаленные деревни, что попадались в пути, тоже разбирались. А если попадался лесок, то он тут же вырубался. В общем, справлялись, но с натягом.

Третье было то, чего я не ждал.

Кони начали терять подковы. Не по одной, а сотнями. Лёд ниже Казани был другой. Ветер сдувал с него снег до самого стекла, и шипы подков стачивались в разы быстрее. Кузницы на санях не успевали. Десять кузниц на тридцать тысяч коней, из которых полторы тысячи заводных, этого было мало и на Клязьме, а здесь это была капля. Кузнецы ковали от рассвета до темноты, и всё равно каждое утро несколько сотен коней шли неподкованными и скользили.

Я велел Ратмиру выделить из обозных всех, кто хоть раз держал молот, и посадил их к кузнецам подмастерьями. Стало лучше, но ненамного.

А на седьмой день пришёл буран.

Не метель, как на Клязьме, когда снег валит сверху и мешает смотреть. Буран шёл снизу: ветер поднял с левого берега снег, который лежал там неделями, и понёс его над рекой. В тот момент я находился в середине колонны и в какой-то миг полк Шуйского, который находился всего в двухстах шагах, растворился, будто его никогда не было.

Как вы уже поняли, остановить войско я успел. И в плохой видимости я приказал полкам ставить шатры, при этом коней свести в середину. Кто успел, тот поставил. Кто не успел, тот сидел под санями, укрывшись рогожей, и ждал.

Ждать пришлось до утра.

Шатры из воскового полотна держали. Я в этом не сомневался, потому что в Александрийске их пробовали на дожде и на ветре, но не на таком. Ветер бил в стенку так, что колья гнулись, а полотно только хлопало и не рвалось. Внутри было терпимо. Буржуйка грела, Ива за занавеской спала, а я сидел и слушал, как за полотном воет, и думал о тех, у кого шатра нет.

Утром считали потери.

Восемь коней, задохнувшихся в снегу. Двадцать один человек умер от переохлаждения. Троим Фёдору пришлось резать пальцы.

Потом ещё откапывались полдня. Ещё день ушёл, чтобы снова выстроить колонну, потому что за ночь её раздуло по всей ширине реки, и сани стояли где попало, а некоторые унесло на левый берег, и их искали.

Вместо тридцати вёрст в тот день мы прошли ноль. А на следующий всего двенадцать.

Вечером после бурана Ива долго не ложилась.

Она сидела у буржуйки, вытянув к ней ноги в шерстяных чулках, и смотрела на огонь. Было скучно, а настроения разговаривать ни у меня, ни у неё не было. Так и уснули в тишине.

К третьему складу Кара-Булата подошли на девятый день.

Он стоял там, где сказал мурза. На правом берегу, под яром, в устье безымянной речки, которая летом впадала в Волгу. Амбары были свежие. Частокол вокруг них был поставлен, но не закончен.

Сена было две трети от росписи. Овса половина.

Старший над складом, молодой мурза, объяснял, глядя мимо меня, что санный путь встал поздно, что с казанских лугов возили три недели, что последний обоз ушёл из Казани за два дня до нас и дойдёт дней через пять. Кара-Булат слушал его молча. Когда мурза закончил, он сказал ему что-то по-татарски, и мурза побелел.