— Он не врёт, — сказал мне Кара-Булат по-русски. — Я знаю, кто возил, и это правда, что не успели.

— Тогда пусть не бледнеет. — Я посмотрел на амбары. — Две трети это две трети. Лучше, чем ничего.

Ждать обоз мы, разумеется, не стали.

Взяли, что было, погрузили на сани, и я велел урезать корм коням. Не по всем полкам, а по боярским дружинам, у которых кони были откормлены на своих дворах и могли неделю пожить на половине. Курмышские, казанцы и передовой полк получали полную. Бояре зашумели. Шуйский их успокоил, объяснив, что на половине сидят их кони, а не они сами, и что если они хотят, то могут поменяться с курмышскими местами в голове колонны и получать полную. Желающих, разумеется, не нашлось.

Ниже третьего склада Волга повернула на юг.

Здесь ветер стал суше. Снег на левом берегу лежал тоньше, и сквозь него местами проступала бурая трава.

Здесь проявили себя вражеские лазутчики.

Это было на двенадцатый день, к полудню. Я ехал в голове своего полка, когда от казанцев прискакал всадник, спешился и сказал, что мурза велел передать, что в шести верстах впереди, на левом берегу, видели пятерых конных. Они стояли на бугре, смотрели на реку, а когда казанская сотня пошла к ним, ушли в степь. Догонять не стали, потому что кони у них были свежие, а у казанцев после утра нет.

— Ордынцы? — спросил я.

— Кому же ещё тут быть, — ответил воин.

Я кивнул. Отправил его назад с приказом: не гнаться. Смотреть. Считать. Если подойдут ближе двух вёрст, брать. Если нет, пусть смотрят.

Шуйский, ехавший рядом, посмотрел на меня.

— Они теперь знают, что мы идём.

— Они знали, что мы идём, ещё когда мы стояли под Нижним, — сказал я. — Кара-Булат говорил, что в Сарае готовились. Теперь они знают, где мы. И сколько.

— И что делать?

— Ничего, — пожал я плечами. — Будем идти дальше.

На следующий день лазутчиков видели трижды. По двое, по трое, всегда на левом берегу и всегда далеко. Они не прятались. Стояли, смотрели, потом уходили. Казанцы один раз попробовали обойти их по степи, зайти сзади и отрезать от отхода, и одного взяли. Молодого совсем, лет семнадцати, с двумя луками и мешком сушёного мяса за седлом.

Его привели ко мне вечером.

Он стоял в шатре, связанный, и смотрел в пол. Кара-Булат спросил его по-татарски откуда он. Тот ответил. Мурза спросил ещё. Тот молчал. Мурза сказал ему что-то длинное, и парень поднял глаза и ответил одним словом.

— Он из людей Муртазы, — перевёл Кара-Булат. — Стоят они ниже, в четырёх переходах, вместе с Шейх-Ахмедом. Сколько их, он не знает. Говорит, много. Говорит, ханы ждут тебя, воевода.

Я посмотрел на парня, и был этот парень чем-то похож на Севу. К тому же он был воином… хотя крови он нашей пролить не успел. Если говорить современным языком, то он был военнопленным.

— Отпустить, — приказал я.

Кара-Булат посмотрел на меня.

— Отпустить и дать коня. Вернуть его мяса на два дня. И пусть скачет к своему хану и расскажет, что видел. Сколько нас и что мы скоро будем!

— Зачем ты его отпускаешь? — наклонил голову Кара-Булат. — Он враг и, когда начнётся бой, он будет сражаться против нас. И стараться пролить нашу кровь.

Он был прав, но я уже не собирался менять решения.

— Затем, что он видел наших воинов вблизи. Видел наши кухни, кузницы, сытых воинов, получающих еду из передвижных кухонь. Расскажет обо всём этом своим товарищам, и они начнут падать духом. — И чуть тише добавил. — По крайней мере я на это надеюсь.

Мурза помолчал и кивнул. По-моему, ему это понравилось.

Парня развязали и вывели. Через полчаса мне доложили, что он ускакал в степь.

О Хасане я думал каждый вечер.

Не о том, что он сделает, а о том, где он. По всему, что я знал, он должен был стоять за Волгой, к востоку, где-то у Яика, с тем, что у него осталось. Восемь тысяч, если верить Кара-Булату. Пять, если верить худшим слухам. Некрас видел его осенью, и Хасан тогда сказал, что зимой сам пойдёт на братьев. Я отписал ему план: когда Москва войдёт в степь, идти к братьям с миром, встать с ними против общего врага, а в бою ударить в спину.

План был хороший. Настолько хороший, что мог сработать и в другую сторону.

Хасан мог встать с братьями против меня и в бою ударить по нам. Полагаться на случай я не собирался, и если Хасан решит играть против меня, то не успокоюсь пока не отправлю его гнилую душонку к предкам.

Если считать с того момента, как мы вышли из Казани, на восемнадцатый день передовые сотни казанцев прислали гонца.

— Мурза видит их, — сказал он с седла. — Впереди. Много.

Я взял Шуйского, Холмского и сотню Ратмира, и мы пошли вперёд. Полки я велел остановить и не разворачивать. Кухни не гасить.

Кара-Булат ждал нас на яру.

Правый берег здесь поднимался особенно высоко, саженей на тридцать, и с него Волга была видна вниз по течению вёрст на десять. Она шла прямо, потом уходила влево, у поворота левый берег отступал от реки, и там, между рекой и степью, лежала низина. Широкая, вёрст в пять, с оврагами, с полосой кустов по краю. В неё впадала речка с востока и по её руслу шла белая дорога в степь.

Вся низина была в дыму.

Не в одном дыму, а в тысячах. Юрты. Шатры. Коновязи и тысячи… тысячи чёрных точек. Дым стоял столбами, ветра там почти не было, и столбы эти сливались в один серый полог над низиной.

— Вот и они, — сказал Кара-Булат.

Я смотрел долго. Не считал. Считать отсюда было нельзя, а по дымам это делать бесполезно, потому что степняк ставит юрту. Я смотрел на другое.

На то, как они встали.

Что ж, встали они грамотно. Низина за спиной у них уходила в степь, и оттуда шёл подвоз и, если что, был отход. Речка давала воду для коней, потому что прорубь в Волге на тридцать тысяч коней это работа, а там речка мелкая… её и ломали. Овраги по краям низины закрывали фланги. Лёд перед ними был открыт, и любой, кто пошёл бы к ним по льду, шёл бы под стрелами с версту, не имея места, где укрыться.

Так встал бы и я. Если бы у меня была конница и не было пушек.

— Они пришли сюда, чтобы встретить нас здесь, — сказал Холмский.

— Здесь лучше, — сказал я. — Для них.

— Сколько их, мурза? — спросил Ярослав. — По-твоему.

Он смотрел на низину долго. Губы у него шевелились.

— Коновязей я вижу… — он повёл рукой от реки к оврагам, — много. Юрт не считай, считать надо коней. У степняка на войне два коня, у тех, кто богаче, три. Я вижу тысяч сорок голов. Значит, людей восемнадцать. Может, двадцать. Больше нет, у них негде было взять.

— Муртаза и Шейх-Ахмед?

— Оба. — Он показал. — Белый хвост у реки, это Муртаза. Он старший, он ближе к воде, ему честь. Чёрный у оврагов, это Шейх-Ахмед. Ему хуже место, но у него за спиной дорога в степь. Думаю, он это выбрал сам. — И добавил. — Шейх всегда был хитрее брата и, если что, уйдёт первым.

Я кивнул, запоминая эти слова.

Ратмир за моей спиной сплюнул на снег.

— Две пятых от того, что было на Суре, — сказал он. — И ни одной пушки не видать.

— Пушки у них есть, — сказал Кара-Булат, не оборачиваясь. — Тюфяки. Штук десять, старых. Ахмат покупал у генуэзцев, и что не потерял на Суре, то осталось. Но стрелять из них они умеют плохо.

Я ещё раз оглядел низину. Потом посмотрел на яр под нами, на лёд, на левый берег напротив.

— Лагерь ставим здесь, — сказал я. — Две версты выше по реке. Правый берег, под яром. Полки на льду, обоз к берегу, пушки вперёд. Гуляй-города собирать сегодня, пока светло. К утру должны стоять.

— Две версты? — Холмский повернулся ко мне. — Это же…

— Это на выстрел из лука не достанешь, а конной лавой не разгонишься. Ближе нельзя, дальше не нужно. Я хочу, чтобы они нас видели. Хочу, чтобы они видели пушки. И чтобы им было далеко до нас скакать, но близко смотреть.