Почти восемь месяцев моему малышу. Восемь месяцев, за которые я уже привыкла к его толчкам, к тому, как он переворачивается внутри, будто ищет удобное место. И полгода прошло с того момента, как мы с Витей развелись. Хотя, правильнее будет сказать, с того момента, как он принес мне паспорт со штампом о разводе и не забрал кольцо, которое я до сих пор не выкинула.

Не знаю, почему, но я не ношу его на пальце - нет, но оно всегда в сумочке, со мной. Иногда, когда копаюсь в ней в поисках ключей или телефона, пальцы натыкаются на холодный металл, и тогда я замираю на секунду, будто обожглась. Не знаю зачем, просто почему-то оно там.

Сейчас, стоя в детском магазине, поглаживаю уже большой живот и чувствую, как в ладонь бьет пяточка малыша - резко, будто напоминает о себе. И мне почему-то грустно. Не та грусть, от которой хочется плакать, а тихая, привычная, как будто она всегда где-то рядом, просто сейчас подошла чуть ближе.

Я никогда не думала, что окажусь вот так: беременная, совершенно одна. Мне казалось, что с Витей мы будем вместе навсегда, пройдем через все. Я верила в это так сильно, что даже сейчас, спустя полгода, иногда ловлю себя на мысли: «А вдруг он передумает?» Но, увы, все оказалось совсем не так.

Рома занял нейтральную позицию. Он общается и с отцом, и со мной.

Это должно было меня утешать - что сын не отвернулся, не выбрал чью-то сторону. Но каждый раз, когда он произносит эти слова: «Мама, ну улыбнись, не грусти, он все равно будет твоим», во мне поднимается что-то тяжелое, давящее.

Тоска разливается в груди, медленная и вязкая, а следом за ней приходит раздражение - острое, колючее. Как будто он не понимает, что дело не в том, чей он, а в том, что все уже сломано.

Я даже как-то не выдержала пару месяцев назад и решила провести ему параллель, чтобы он перестал говорить мне подобное.

Терпение лопнуло. Мне надоело молча глотать эти фразы, делать вид, что они хоть как-то помогают.

Как сейчас помню, мы сидели за чашкой чая на кухне. Он снова завел эту шарманку, ну а я продолжила, вместо того, чтобы привычно промолчать.

Чай был уже чуть теплым, но я все равно сжимала кружку в ладонях, будто она могла дать хоть какое-то успокоение. А он сидел напротив, спокойный, уверенный в своей правоте, и снова начал: «Ну мам, хватит, все же нормально». И тогда я решила - хватит.

- А теперь представь, что Ангелина вдруг приходит и говорит, что у нее есть парень, - я говорила ровно, почти без интонации, но внутри все сжалось. Я знала, куда бью.

В тот вечер я прошлась по больному.

Я всегда знала, что мой сын не равнодушен к своей подруге детства. Что где-то глубоко он хочет быть с ней, но ему удобнее так, держать ее рядом, но не брать на себя ответственность. При этом ревнует, не дает другим парням даже приблизиться. Ужасная позиция. Эгоистичная.

- Ну, значит, кто-то останется без ног, если не поймет словами, что к ней приближаться нельзя, - его ответ был категоричен и жесток.

От этих слов у меня похолодело внутри. Такая уверенность, такое… право собственности. Будто Ангелина - вещь, которую нельзя отдать.

- С чего вдруг? - на мой вопрос он удивленно выгнул бровь. Он действительно не понимал. И это пугало больше всего. - Разве она не заслужила счастья, Ром? Ты ей никто, ты просто друг, а она может захотеть создать семью. Ты ведь не хочешь стать для нее кем-то большим, чем друг. Так почему она должна хранить тебе верность?

Я говорила спокойно, но каждое слово резало и его, и меня. Потому что я видела, как меняется его лицо.

Задела, я его тогда сильно задела.

Сначала сын просто нахмурился, потом глаза стали темнее, уже не просто недовольные, а злые. Губы плотно сжались, челюсть напряглась. Он закипал - медленно, но я видела, как внутри него копится ярость от одной только мысли, что Ангелина может уйти.

И черт возьми, если бы я не видела с его стороны искренней заботы и беспокойства к девочке, то посчитала, что он просто одержим, а не любит. Но нет, он действительно переживал за нее. Просто по-своему.

- Почему она должна похоронить себя и просто наслаждаться платонической любовью, смотреть на тебя с обожанием и видеть, как ты уходишь по вечерам с другими? Почему она должна тебя ждать, а не встречаться с кем-то? Почему ты можешь делать все, что захочешь, а она нет?

Каждый вопрос бил точно в цель. Он морщился, как будто физически боль. Его передернуло. Он тогда весь напрягся, будто готов был взорваться, но не смог найти слов.

Перевертыш невозможен.

Она должна терпеть, она должна ждать. И в этот момент я поняла - он действительно так считает. Не задумывался раньше, не видел проблемы.

Ну что за мужская натура? И почему я раньше не пропесочила его за это?

Злость к сыну смешалась с виной. Надо было говорить раньше. Говорить жестче.

- Почему, когда я говорю, что она может поступить также, ты так резко меняешь точку зрения? - он не ответил. Не смог, и, поджав губы, сжав кулаки, сорвался с места и ушел ни сказав ни слова. Просто ушел, хлопнув дверью.

После того дня ни разу больше мне не говорил, что отец вернется.

Не знаю, может, задумался, на что я очень надеюсь, может, просто затаил обиду. Я не знаю, понял он меня или нет, но в любом случае своего я добилась - на ситуацию он взглянул под другим углом.

Только вот жаль, что слишком поздно, потому что, если бы он осознал это раньше, может, и Ангелина не страдала бы сейчас, и я бы не чувствовала этой горечи - от того, что мой сын, которого я растила добрым, оказался в чем-то таким… жестоким.

А что касается Вити…

С Витей я не виделась, не слышалась полгода. Полгода пустоты, где каждый день я ловила себя на том, что машинально проверяю телефон - не писал ли, не звонил. Но экран оставался чистым.

Мы живем в одном городе, но так ни разу не пересеклись, даже случайно не столкнулись.

Иногда, идя по улице, я невольно всматриваюсь в лица прохожих - вдруг увижу его? Сердце учащенно бьется при каждом похожем силуэте, но это всегда оказывается не он. И я не знаю, облегчение это или разочарование.

С одной стороны, это ведь хорошо и было бы замечательно за всю жизнь не столкнуться друг с другом. Да, это логично. Рациональная часть меня понимает - так лучше. Но с другой стороны, так хочется, чтобы он увидел, чтобы понял, чтобы пожалел о своем поступке, чтобы ему стало совестно.

Это желание, от которого становится стыдно, но мне хочется, чтобы он взглянул на мой округлившийся живот, чтобы в его глазах мелькнуло осознание, сожаление, может быть даже боль. Чтобы он почувствовал то опустошение, которое оставил после себя внутри меня.

Но, боюсь, этого не будет. Кажется, судьба не на моей стороне. Он, вероятно, даже не думает обо мне. Живет своей жизнью, где для меня нет места.

Ну что ж, значит, для чего-то это нужно. Значит, мое «хочу» сейчас не имеет такого значения.

Пытаюсь убедить себя в этом, сжимаю кулаки, делаю глубокий вдох, только сложно это.

Надо научиться принимать, надо научиться отпускать. И, наверное, судьба просто меня бережет.

Это просто гормональное «хочу» - желание, чтобы рядом был тот, кто защитит, тот, кто обезопасит, чтобы я могла наслаждаться материнством.

Беременность делает уязвимой. Хочется опоры, поддержки, крепкого плеча, но на самом деле, я ведь не буду в безопасности рядом с ним, когда он обо всем узнает. Не буду. Он не станет тем, кто защитит. Его реакция может быть любой - кроме той, на которую я подсознательно надеюсь.

- У нас эта модель есть еще в двух базовых цветах. Хотите взглянуть? Они находятся чуть дальше, - голос милой девушки возвращает меня в реальность, в которой я стою в детском магазине и пока присматриваю пеленальный столик.

- Вы знаете, я суеверна - не люблю покупать заранее. Если в наличии он будет, тогда я его возьму. Артикул уже сохранила и на вашем сайте положила в корзину, - говорю ей и надеюсь, что на этом ее вмешательство в мою прогулку закончится, но по глазам вижу это совсем не так. Кажется, девушка намерена мне хоть что-то продать.