Стою и чувствую, как по спине ползут мурашки - медленные, противные. Ладони снова становятся влажными, и я незаметно сжимаю их в кулаки.

- Извините, но нет. Есть готовая продукция и свободные кондитеры на заказе. Ничем не могу вам помочь, - пусть сама печет ему торт, пусть угадывает как ему нравится.

Поворачиваюсь, чтобы уйти. Сейчас главное - не бежать. Не подавать виду. Делаю шаг, потом еще один. Ноги кажутся тяжелыми, но я заставляю себя идти ровно, не ускоряясь.

- Я готова заплатить втрое! - ее голос летит в спину и становится резким, почти визгливым. В нем появляются нотки раздражения, даже злости. Будто она не привыкла, что ей отказывают.

Оборачиваюсь ровно настолько, чтобы видеть ее краем глаза. Не полностью, не лицом к лицу, только силуэт, только тень.

- Не в деньгах дело, - говорю это спокойно, но внутри все сжимается еще сильнее. Потому что дело действительно не в деньгах.

Дело в том, что она здесь.

Дело в том, что он выбрал ее.

Дело в том, что я больше не могу дышать.

- Тогда в чем?! - она вскакивает, опрокидывая стул и сама подходит ко мне, но останавливается не передо мной.

Ее движение резкое, неожиданное. В груди резко сжимается, сердце начинает биться чаще, но я не позволяю себе отпрянуть. Моя помощница, обычно невозмутимая, тоже вздрагивает, наблюдая за нами. Вижу, как ее пальцы судорожно сжимают блокнот.

Я медленно разворачиваюсь всем корпусом, кладу руку на живот.

Ладонь ощущает тепло сквозь ткань платья, и тут же - сильный толчок изнутри, будто малыш чувствует мое напряжение и пытается сказать что-то. Это странное ощущение - одновременно успокаивающее и тревожное. Он здесь, он со мной. Но и эта ситуация теперь касается его тоже.

- Вас не касается причина того, почему я не принимаю заказы. Девушка, повторюсь, есть свободные кондитеры, и пекут они все по моим рецептам. Уверена, вашему мужчине понравится.

Слова выходят ровными, спокойными, хотя внутри все сжалось в тугой узел. Я чувствую, как напрягаются мышцы спины, как становится тяжелее дышать. Но лицо остается неподвижным - ни одной лишней эмоции.

Ее лицо меняется. Мгновенно.

Я вижу, как исчезает наигранная милота, как разглаживаются морщинки на лбу, которые еще секунду назад придавали ей детское выражение. Губы сжимаются в тонкую линию, глаза становятся холодными, оценивающими. Будто передо мной совсем другой человек, тот, кто прятался за маской милой девушки.

- Жаль, - говорит она, поправляя прядь за ухо.

Ее движение слишком размеренное, слишком продуманное. Пальцы скользят по волосам с преувеличенной грацией, будто она играет какую-то роль даже сейчас. Голос звучит ровно, но в нем появляются металлические нотки.

- Мой дядя - главный пожарный инспектор города. С такими, как вы, он очень строг, - пауза. - Вы же понимаете о чем я, да?

Она делает ударение на слове «строг», слегка растягивая его. Глаза не отрываются от моего лица, выжидая реакцию. Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Нет, не страха, а скорее осознания, что игра стала серьезнее.

Малыш под сердцем затихает, будто затаился. Часы на ее запястье кажутся остановившимися, хотя я знаю, что это невозможно.

Я смотрю ей прямо в глаза - без дрожи, без слез.

- Угрожаете?

Голос звучит ровнее, чем я ожидала. Ни тени волнения, только холодная констатация факта. Внутри все сжалось в комок, но внешне - ни единого признака слабости.

Она пожимает плечами, делает полушаг назад - проверяет мою реакцию.

Ее движение осторожное, расчетливое. Будто хищник, оценивающий добычу. Плечи приподнимаются и опускаются с преувеличенной небрежностью, но я вижу, как напряглись мышцы ее шеи.

- Я предлагаю дружить.

Ее губы растягиваются в улыбке. В глазах нет ни тепла, ни дружелюбия, только холодный расчет. Она ждет моего ответа, ждет, что я дрогну, попрошусь назад в игру.

Мои пальцы сами сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладонь, но эта боль ничто по сравнению с тем, что творится внутри.

Выбор за мной.

И ей он не понравится.

- Спросите у Виктора, почему у вас не получится дружить с хозяйкой его любимой кондитерской. У меня все. Всего доброго.

Я разворачиваюсь и ухожу, вдоволь не насладившись ее недоумением. Мне страшно, что она может толкнуть меня в спину, когда поймет, что я хотела сказать.

- Так это ты? Ты его бывшая кошелка? - в спину летят грубые обидные слова, и я слышу истерический смех, который явно привлек внимание других посетителей.

- Я его бывшая жена.

Глава 7

Глава 7

Лиза

Если бы кто-то знал, как меня ранили эти слова. Если бы кто-то только мог представить, как мне сейчас больно. Я стою, глажу живот, потому что малыш активно пинается - он снова начал бить по ребрам, прямо под сердце. Я буквально слышу в этих пинках его слова: «Я сейчас, мама, я сейчас за тебя. Заступлюсь, я сейчас закрою тебя собой, мама, она тебя не обидит».

«Маленький мой, хороший мой… Пожалуйста, успокойся. Нам нельзя переживать.»

Я все сильнее поглаживаю живот, хочу успокоить кроху, и с трудом сдерживаю слезы обиды.

Кошелка… Надо же, как она меня назвала. Интересно, я действительно кошелка, раз стою и слушаю это, или просто она слишком наглая, а во мне слишком много воспитания и любви из-за беременности? Любви и доброты, которую я хочу передать своему малышу.

Я не хочу, чтобы мой малыш был жестоким, злым, обиженным. Я желаю ему счастья, и поэтому мне надо как-то успокоиться, отпустить ее.

Но как же мне хочется выгнать ее с позором! Высказать в лицо все то, что копилось внутри. Не хочу устраивать сцены, не хочу, чтобы кто-то потом обсуждал это или кто-то из зевак снял все на видео и выложил в интернет. Не хочу, не желаю.

Дыши, дыши, Лиза, дыши… Это нужно сделать. Нужно.

- Вот это ты хорошо сказала, бывшая, - все так же летит в спину. - Я надеюсь, ты ею и останешься. Иначе я не только дяде позвоню, но и от налоговой привет передам.

Так, а вот это уже перебор. Эта девчонка начинает переходить все границы. Я понимаю, я все прекрасно понимаю. Она боится потерять моего мужа, но вот так угрожать мне на пустом месте - это уже слишком.

- Послушайте, девушка, - я разворачиваюсь и подхожу к ней, но останавливаюсь на безопасном расстоянии, так чтобы она не успела мгновенно дотянуться до меня.

Мои ладони влажные от напряжения, пальцы слегка дрожат, но я сжимаю их в кулаки, чтобы скрыть слабость. В груди - тяжелый камень, каждый вдох дается с усилием, будто легкие сжаты тисками.

- Я не знаю, что у вас там в голове сейчас происходит, - продолжаю я, ощущая, как учащенно бьется сердце, - но я повторяю еще раз: мы с Виктором - бывшие муж и жена.

Горло сжимается, словно перехваченное невидимой рукой. Эти слова, "бывшие муж и жена", все еще режут, как нож, но я заставляю себя произнести их четко, без дрожи.

- И менять этого ни он, ни я не планируем. Если у вас все, прошу покинуть мою кондитерскую и больше никогда в ней не появляться. Надеюсь, мы поняли друг друга.

Мой голос звучит тихо, уверенно и совершенно спокойно, хотя внутри бушует такой ураган, что словами не передать.

Живот сжимается от спазма, малыш резко толкается, будто чувствует мое состояние. Я кладу руку на него, стараясь успокоить и его, и себя. В висках стучит, в ушах - легкий звон.

Если бы я только могла… Если бы я только могла позволить себе быть такой…

Мысль обрывается. Я представляю, как кричу на нее, как выгоняю с позором, как высказываю все, что копилось месяцами. Но нет, не могу.

Меня ведь тогда осудят. Я точно знаю.

Губы сами складываются в тонкую, напряженную улыбку, неискреннюю, вымученную. Я не могу позволить себе слабость. Не здесь. Не перед ней.

- Да? Ну если так, то ответь мне честно на один единственный вопрос. Выродка от кого ждешь?

Ее слова обжигают, как кипяток. В груди что-то сжимается - резко, болезненно. Вот это она зря. Очень зря.