— Ещё раз, — сказал я.

— Кормчий, — не выдержал Прон. — Мы уж трижды.

— И четвёртый сделаете. И десятый.

— На кой⁈ Мы всё запомнили!

— Головой запомнили, — сказал я. — А надо руками. Нынче вы делаете это на берегу, при солнце, и никто в вас не стреляет. А будете делать на палубе, да еще может ночью, в дыму, когда рядом орут и умирают. И тогда у вас не будет времени вспоминать. Будут только руки.

Прон замолчал и взялся за клин.

Прошли в четвёртый раз. В пятый. В шестой я нарочно сбил их: рявкнул «Ядро!» раньше времени, до пыжа.

Ждан потянулся к ящику.

— Стой! — Тумак перехватил его за локоть. — Пыжа не было!

Я поглядел на них.

— Молодец, шестой номер. — Потом на Ждана. — А ты, пятый, покойник. И третий номер вместе с тобой, потому что ты ему сунул ядро на голое зелье.

Ждан побледнел.

— Так ты ж сам скомандовал!

— Сам. — Я обвёл их взглядом. — И такое будет. Я ошибусь. Хвощ ошибётся. Всякий может ошибиться, потому что мы люди. Оттого запоминайте второе правило: команда командой, а порядок порядком. Услышал команду не в свой черёд — не делай. Скажи вслух: «Не время». Никто вас за это не накажет, а вот за молчание — накажу.

— «Не время», — повторил Ждан.

— Громко скажи.

— НЕ ВРЕМЯ! — рявкнул Ждан.

— Вот. Ещё раз, с начала.

Прошли в седьмой раз, и на седьмой всё легло как надо.

Я оглядел их. Мокрые от пота, злые, с одинаковым упрямым выражением на битых лицах.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь заряжаем всерьёз.

Мишень выбрали заранее. На той стороне протоки, саженях в восьмидесяти, к воде подступал ельник — тёмная стена в два человеческих роста и глубже. Бить туда было ладно: своего ничего, живого никого, а за деревьями ещё версты леса, и ядру есть куда уйти.

— Первый номер, — сказал я. — Куда бьёшь?

Хвощ прищурился.

— Вон те две ели, что рядом. Промеж них.

— Годится.

Я оглядел расчёт.

— Слушай команду. Заряжай!

— Банник! — Кувалда обмакнул овчину, прогнал шест до дна, повернул, вытянул. — СТВОЛ ЧИСТ!

— Мера!

Окунь зачерпнул из бочонка. Повёл ладонью по краю, снимая верх, и понёс ложку к Хвощу обеими руками.

Хвощ поглядел.

— Мера верна. Заряжай.

Зерно ушло в дуло с сухим шелестом, и на пустом берегу этот шелест услышали все.

— Заряжено!

— Пыж!

Ждан обмакнул войлок, отжал, подал.

— Пыж мокрый!

Кувалда вложил его в дуло и погнал прибойником вниз. Шест ушёл на всю длину и встал.

— ПЫЖ НА МЕСТЕ!

— Ядро!

Тумак продел шар в кольцо. Шар прошёл, качнувшись.

— Годно!

Ждан подал Кувалде. Тот принял ядро в обе ладони, поднёс к дулу и опустил.

Оно ушло вниз с каменным шорохом. Прибойник, удар, ещё удар — на третьем ядро село, и шест дальше не пошёл.

— ЯДРО НА МЕСТЕ!

— Затравку!

Окунь сунул медное шило, поворошил.

— Чисто!

— Затравочное зелье!

Он подсыпал щепотью, разровнял пальцем.

— Готово!

— Наводить! Первый номер!

Хвощ лёг грудью на колоду.

Лежал он долго. Вёл взглядом вдоль ствола, поворачивал голову, примерялся.

— Хвост влево на полшага.

Мужики взялись, повели. Круг провернулся на шкворне со скрипом.

— Стой. Второй номер, клин.

Прон стукнул колотушкой.

— Много. Осади.

Прон подбил с другой стороны, и ствол опустился на волос.

Хвощ полежал ещё. Потом отвалился от колоды и вытер лицо.

— Наведено.

Я поглядел вдоль ствола сам. Дуло смотрело на ту сторону, в тёмную стену ельника.

— Фитиль!

Фитиль я отмерил длинный, в две ладони. Вставил в затравку, придавил, чтоб сидел плотно.

— Все за камни.

Кувалда подхватил Хвоща на закорки, и они потопали первыми. За ними, ковыляя и спеша, пошли остальные. Гнус с Бесом и Рыжим ушли следом.

Бурилом со своего валуна не двинулся.

— Атаман. Ляг за камень.

— Лежу.

— Ты сидишь.

Он поглядел на меня и лёг как положено.

Я остался один.

Пушка лежала передо мной с торчащим из затравки серым хвостиком. От неё пахло железом и мокрым войлоком.

Я не знал, что сейчас будет. Знал физику, знал, что всё сделано с запасом и по уму. И всё равно не знал ничего, потому что железо делали руки и делали впервые.

Я раздул уголёк в ладони и поднёс к фитилю.

Фитиль зашипел.

К камням я пошёл шагом. Дошёл, перевалился через валун и лёг рядом с Атаманом.

— Долго? — спросил он.

— Считай до двадцати.

Мы считали. Я лежал щекой на песке и слушал, как за яром шепчется народ. В лесу стучал дятел.

Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

Ничего.

— Не идёт, — прошептал Бурилом.

— Жди.

Двадцать три. Двадцать пять.

— Кормчий, — просипел из-за соседнего камня Гнус, — а оно точно…

ГРОМЫХНУЛО.

Меня вжало в песок. В уши словно ваты набило, по камням хлестнуло горячим воздухом, и сверху посыпался мелкий сор.

А с того берега долетел треск и следом протяжный шорох, с каким валится дерево, цепляя ветвями соседей.

Я поднял голову.

Берег заволокло белым дымом. Он валил от колоды, стелился по песку и полз к воде. Сквозь него проступала пушка.

Она лежала в колоде и была целая. Колода отъехала назад на аршин, тяжи натянулись и держали. Из дула ещё курилось.

Я встал.

За мной поднимались остальные — вылезали из-за камней, с песком на рожах, и все смотрели на ту сторону.

Одна тонкая ель упала. Её перебило у комля и завалило в протоку. Она лежала теперь наполовину в воде, а свежий излом белел на солнце. Вторая, надломленная, медленно, с треском оседала на соседние деревья и никак не могла упасть до конца.

На берегу стояла тишина.

Никто не орал. Расчёт стоял и молчал. Стоял Гнус с открытым ртом, стоял Рыжий, протирая глаза. Молчал Бурилом. Молчал Хвощ, сидевший на песке там, где его ссадили, и глядел на белый излом.

И за яром, на гребне, молчали жители Хлынова.

Я стоял у дымящегося ствола и смотрел на своих битых, ломаных мужиков, которых этот мир выкинул за ненадобностью. Они таращились на пушку в полном обалдении. Глядя на их рожи, а расхохотался во все горло.

— Ну вот! Бесы вас побери! Вот так вот! — рявкнул я в эту тишину, оглядывая Бурилома и охреневшие рожи над яром. — Первый же выстрел, и всякому ясно — артиллеристы смертельно опасны!

Вернусь поутру, как рассеется дым,

Осыплю каменьями, златом литым.

Чеканным серебром усыплю порог,

Чтоб нас разлучить даже дьявол не смог.

— РАСЧЁТ, К ОРУДИЮ!

Берег дёрнулся.

Мои артиллеристы рванули с места и в три вздоха были у колоды. Кувалда швырнул Хвоща на подстилку у казённой части, схватил банник и уже мочил овчину.

— Кормчий, дай хоть обручи щупну! — заорал Микула, лезущий к пушке сбоку.

— Пошёл вон от ствола. Четвёртый номер, мера — две ложки!

Окунь метнулся к бочонку.

— Две⁈ — крикнул он через плечо.

— Две! Слушай команду и не переспрашивай! Заряжай!

— Банник! — Кувалда прогнал шест до дна, вырвал, брызги полетели веером. — СТВОЛ ЧИСТ!

— Мера!

Окунь зачерпнул, снял верх ладонью, ссыпал в плошку, зачерпнул второй раз, снова снял. Понёс к Хвощу.

Хвощ глянул на ложку, потом на меня.

— Две, — сказал он.

— Две. Принимаешь?

— Принимаю. Заряжай!

Зерно ушло.

— Заряжено!

— Пыж!

Ждан обмакнул войлок, отжал так, что вода потекла по локтю, подал.

— Пыж мокрый!

Кувалда вбил, погнал прибойником.

— ПЫЖ НА МЕСТЕ!

— Ядро!

Тумак уже держал шар в кольце.

— Годно!

Ждан перехватил, сунул Кувалде. Ядро ушло в ствол, прибойник, удар, ещё — село.

— ЯДРО НА МЕСТЕ!

— Затравку!

Шило в дырку, поворошить, вынуть.

— Чисто!

— Затравочное!

Щепоть, разровнять пальцем.