— И последнее, капудан. Малое, а скажу. — Юсуф поднял ладонь. — Когда Юсуф отчаливал, на вышке сменялся дозор и молодой десятник — из тех, что кричат раньше, чем думают, — крикнул Юсуфу вслед. Радуйся, борода, что проскочил! Скоро ни одна лодка не пройдёт, река под замок! Старший его с вышки за шиворот сдёрнул. Юсуф слыхал снизу, как тот его учил. Крепко учил, с оттягом. — Купец развёл руками. — Стало быть, кричать про то не велено. А что не велено кричать, то и есть правда.

Я взял пиалу. Чай остыл, и я выпил его холодным, не почуяв вкуса.

Крутец над Устьем. Военный припас идёт туда. Вильцы уже там. Река вот-вот под замок. А от Крутца вниз до города — день хода.

Что там сейчас происходит, знает одна река.

— Благодарствуй, Юсуф. За чай и за слово. Оба дорогие.

— Слово дороже, — сказал купец без улыбки и вдруг взял меня за рукав двумя пальцами. — Капудан. Юсуф в чужие войны не лезет, Юсуф торгует. Но стариковское скажу. Такие сборы долго не стоят: смола сохнет, люди жрут. Они пойдут скоро. Совсем скоро. — Он поглядел мне в глаза. — А может, уже пошли.

Караван Юсуфа уходил вниз, и полосатый навес долго виднелся над водой. Купец стоял на корме и глядел нам вслед.

На моём помосте уже толпились. Волк пришёл злой и весёлый разом, Щукарь перебрался с «Нави», Гнус бросил струг на Ворона и прискакал третьим — этого хлебом не корми, дай постоять при большом разговоре. Бес сел на ларь.

Начать я не успел.

— Вильцы. — Волк выговорил это слово, будто выплюнул кость. Он не сел со всеми — стоял у борта злой как собака. — Ты понял, Кормчий, что старик сказал? Все поняли?

— Лесные душегубы какие-то… — начал Гнус.

— Душегубы. — Волк повернулся к нему, и Гнус осёкся. — Разбойник — душегуб. А про этих слушай, раз не знаешь. Я с порубежья родом, наша вотчина с их стороной граничила. Я их работу видал — деревню после них видал, и полон угнанный, мужиков посечённых. Так что говорю не с чужих слов.

Он оперся о борт и заговорил.

— Вильцы живут за болотами, в чащах, куда наши не ходят. Городов не строят, пашню не пашут. Кормятся лесом и набегом. Набег у них не разбой, как у нас понимают. Это такая служба ихним богам. Идолы у них деревянные, в священных рощах стоят, и богам этим положена людская кровь. Пленных, кого не продали, режут на камнях, а черепа вешают на дубы. Кто больше привёл — тот перед богами чист, тому почёт, тому лучшую жену дают. Понимаешь теперь? Им людей резать что молитву читать.

Гнус открыл рот и закрыл.

— Воюют они не как люди. Строя нет, стен не берут… не брали, покуда лестниц не было. Их сила — ночь и вода. Наваливаются все толпой когда не ждёшь. Полон — их хлеб и доля в любом деле. Серебра они не больно любят, вильцам верёвка дороже. — Волк обвёл нас глазами. — Гридь порубежная с ними сколько лет режется — и я вам скажу, чего в других не видал. Пощады они не просят никогда. Раненый вилец лежит и ждёт, чтоб ты нагнулся. За то и наши их не щадят — там война без полона в обе стороны. Пленных нет.

Стало тихо. Бес глядел на Волка не мигая.

— И вот эти идут на город, — сказал Волк. — Глебу — казна и стол, а их доля завсегда одна. Столько верёвки, сколько унесут. Твари.

— Погоди, боярин… — Щукарь нахмурился. — А как они вообще тут? Порубежье же. Вотчины сторожевые, гридь…

— Вот! — Волк ударил кулаком по борту. — Вот он, вопрос! Сквозь порубежье вильцы не ходят — их там бьют на подходе! А тут толпа, с лодками, с припасом, недели ходу по чужой земле — и ни одна вотчина не всполошилась⁈ Их не проглядели. Их…

Он замолчал.

— Их провели, — сказал он тихо. — По своей земле. Протоки показали, волоки. Кормили дорогой. — Он поднял на меня глаза, и лицо у него было серое. — Кабан на прапоре, Кормчий. То его порубежье, его род ту сторону держит. Он им дверь отворил. Наш князь Вильцев пустил на наш же город. Значит, он с Глебом вместе.

Волк отвернулся к воде, а когда повернулся обратно, лица на нём не было.

— Вепрь мой, Кормчий. Когда до него дойдёт — он мой.

— Дойдёт — твой.

Я развернул на бочке карту и поставил ноготь выше Устья

— До города им день хода — вниз, по течению. Нам до города три дня, и посреди дороги Яр.

— Яр — тьфу, — сказал Волк. — Сорок рыл да струги у мостков. Подошли, грохнули, пошли дальше. Заодно и Глебу привет. Пусть узнает, что у него снизу земля горит. Задёргается, отряд от Крутца отщипнёт поглядеть — вот кулак и похудел.

— Ага. Похудел. — Щукарь даже бороду скрести бросил. — Ты, Волчара, с людьми воюешь, а я с рекой, и я тебе так скажу. У него всё собрано. Он про нас услышит — знаешь, что сделает? Не отряд отщипнёт. Он подхватится и пойдёт на город сей же час, покуда мы не доползли. И выйдет, что это мы его в спину толкнули. Досидел бы до срока — у нас день лишний был бы, а так…

— А тихо мимо Яра никак, — встрял Гнус. — Я-то на струге ужом пролезу, хошь ночью, хошь днём. А эти двое, — он похлопал по борту «Разящего», — не пролезут. Яр на узине стоит, стрежень под самым тыном. Ночью туда соваться бесполезно.

— Вот. — Щукарь ткнул в него пальцем. — Хоть один с понятием.

— Так, а ты чего предлагаешь, борода? — Волк повернулся к нему всем корпусом. — Не шуметь? На цыпочках? Так не бывает «на цыпочках» с пушками. Мы Яр всё одно брать будем — или ты его за спиной оставишь? Их струги у нас на хвосте, дозоры их вслед глядят — хорош тыл!

— Брать будем. Я говорю — думать надо, КАК брать. Чтоб взять и чтоб весть наверх не ушла…

— Весть не ушла! — Волк оскалился. — У них струги ходят вверх кажный день! Не придёт очередной струг в срок — вот тебе и весть, без всякого гонца!

— Значит, придёт! — рявкнул Щукарь. — Ихний струг и придёт, только люди на ём наши будут сидеть, дурья твоя башка боярская!..

Они сцепились и пошли лаяться — Волк напирал, Щукарь рубил ладонью воздух, Гнус вертел головой от одного к другому, как на кулачках. А я глядел на кожу и слушал вполуха, потому что оба были правы и оба не о том.

Спор шёл — как взять Яр. А вопрос стоял — когда Глеб пойдёт на город.

И вот тут всё решала не хитрость. Юсуф сказал: может, уже пошли. Старик прав. У Глеба собрано всё, а собранное войско жрёт, скучает и разлагается — это любой, кто водил людей, знает. Он не будет ждать, пока мы там что-то придумаем с Яром. Он пойдёт, когда довяжут последнюю лестницу. Может — послезавтра. Может — сегодня на рассвете уже пошёл.

А раз его не удержать — то и красться незачем.

— Тихо, — сказал я.

Сцепившиеся разжались.

— Оба правы, и оба про другое. Глеба нам не обмануть и не задержать — не в нашей он власти. Он пойдёт на город, когда сам решит, а решит скоро. Значит нам нужно успеть. — Я провёл ногтем по коже от нашего плёса вверх, через Яр, до Устья. — Три дня — это если идти как шли. А мы пойдём быстрее. Вёсла в четыре смены, ночью не встаём. Корабли я проведу в темноте. Яр берём с ходу: пушки вскрывают, Волк заканчивает.

— А струги ихние? — не унялся Щукарь.

— Струги бе команды — дерево плавучее. Щукарь, как думаешь гребцы в четыре смены — выдержат?

— Я им как про Вильцов расскажу, так пять выдержат, — буркнул дед.

— Тогда по местам. Отваливаем.

Караван я услышал за полверсты — на самом пределе Дара.

Впереди шли десять корпусов, друг за другом, вверх по реке. Сидели все глубоко, а это значит, что гружёные.

Купцы такой стаей не ходят. Рыбаки на таких посудинах не ходят вовсе. Значит подкрепление к Глебу идёт, на сбор. Вот и свиделись, соколики. А я-то думал скучать придётся.

— Суши вёсла.

«Разящий» покатился по инерции и стал терять ход. Сзади гасили ход «Навь» и струг. Туман лежал на воде плотный, как войлок, и до солнца оставалось всего ничего. Впереди за поворотом скрипело и ворочалось чужое дерево, а глазам ещё ничего и не видать — серая мгла да чёрная гребёнка леса поверх неё.

Волк перескочил ко мне, едва борта сошлись. Следом подгрёб Гнус.