— Да отворяем мы! — донеслось из-за тына плачуще. — Отворяем! Чего там отворять-то осталось!..

Выходили они, как на казнь.

Первым — Хомут. Шёл он без шелома, кольчужку нёс перед собой. Сложил у ворот, отступил, оглянулся на толпу — и втянул голову. За ним потянулись остальные, десятка четыре. Железо в кучу складывали и сами вдоль тына, под стеночку. И тут я начал примечать занятное. Толпа-то на них глядела не как на врагов. Из толпы окликали: «Хомут, ирод, а ты чего ждал-то?», «Митрий, тёща тебя заждалась, ухват греет!» — и заставные огрызались в ответ, вяло, по-свойски. Свои они тут были. Наёмные из этих же деревень, приблудные, прижившиеся — за месяц службы.

Гридней вышло двое. Эти — другое дело: сложили оружие отдельно, встали отдельно, и лица держали такие, будто всё это происходит не с ними. Эти Глебовы с потрохами.

Шило не выходил.

— Шило! — рявкнул плотогон. — Вылазь, не позорься!

— Не выйду! — донеслось из-за тына. — Вы меня убивать станете!

— Знамо, станем! На то и выходи!

— Логика железная, — вполголоса сказал Бес. — Я б тоже не вышел.

Толпа напирала. Куприян с палёной бородой протолкался вперёд, за ним Филька, за ними шли остальные — и я видел, как оно поворачивается. Сейчас хлынут в ворота всей массой, и начнётся. Сперва Шило, потом под горячую руку Хомут, потом кто подвернётся.

— Волк.

Волк понял без слов. Десяток шагнул и встал поперёк ворот. Толпа набежала на строй, как вода на камень, и остановилась.

— Это чего⁈ — Куприян упёрся в Волка бородой. — Пусти! У меня дело кровное!

— У всех кровное, — сказал я. — Осади. Шило ваш будет, никуда не денется. Но по порядку. Сперва — что кому положено.

— А кто положил-то⁈ — выкрикнул Филька. — Ты, что ль, делить будешь⁈ А ты кто нам таков⁈

Хороший вопрос. Главный, между прочим, — и лучше ответить сейчас, пока они толпа любопытная, а не злая.

— Я тот, у кого пушки. Оттого делю я. Кому не по нраву — вон соседняя застава, на Волчьем Яру. Идите сами берите. Багром.

Секунду висела тишина. Потом плотогон гухнул своё «гух-гух», и берег отпустило — заржали, задвигались, злость соскочила. С толпой как с рекой. Не перегораживай, а направляй и все будет хорошо.

— Делю так. Что застава у людей отняла — люди разбирают: кто своё признал — тому в руки, спорное — старостам решать. Казна, воинское железо, припас — мой. Струг у мостков — мой. Остальное берите. Только без драки.

— А тын⁈ — крикнул кто-то хозяйственный. — Тын палить будешь? Брёвна ж добрые!

Про тын у меня была уже другая мысль, но ей время не пришло.

— Про тын — погодя. Не сгорит.

Берег одобрительно загудел. Торг пошёл правильный. Мужики разбивались кучками, Филька с одним из старост уже сцепился за какую-то бочку, которой оба в глаза не видали.

— Теперь Шило.

Стихло разом.

— Выводи.

Шило вывели — он упирался, но у Волчьих ребят не поупираешься. Поставили перед толпой. Рыжий, конопатый, кольчужка сползла набок — вблизи он оказался совсем молодой, едва старше меня. Куприян шагнул вперёд, разминая кулаки. За ним Филька. За ними ещё человек десять, и по лицам было видно: счёт к парню длинный.

— Стой. Куприян. Баня твоя во что встала?

— Дык!.. — Куприян задохнулся от возможностей. — Сруб пятистенный был! Каменка! Тёсу одного на кровлю воз! Да котёл! Да веников…

— Веники наломаешь сам. — Я повернулся к Шилу. — Слыхал? Сруб, каменка, тёс. Вот ты и поставишь. Своими руками, от первого венца до конька. Куприян работу примет.

Шило поднял голову. Заморгал.

— Это как?..

— А так. Убивать тебя не станут. — Я говорил на весь берег, потому что озвучивал не приговор парню, а порядок наводил. — Ты здесь пакостил — здесь и отработаешь. Куприяну — баню поможешь поставить. Фильке — плот вязать, какой увёл. Коза чья была?

— Моя! — отозвалась из толпы маленькая, сухая бабка, а голос — тот самый, с коленцем, что над всей осадой летал.

— Бабке — козу. Заработаешь и купишь. — Берег начал понимать и загудел, сперва озадаченно, потом со вкусом. — И прочие заставные так же: кто перед людьми замазан — старостам сказать, старосты сочтут по совести. Каждому отработка по грехам. Отработал — чист, живи где хочешь.

— А не отработает? — прищурился Филька.

— Отработает. — Я обвёл глазами толпу и дал голосу веса. — Но теперь слушать всем, и крепко слушать. Они работают — вы их не трогаете. Ни колом, ни кулаком, ни словом лишним. Кормить — как работника кормят, не как собаку. Кто должника тронет или сверх уговора с него драть станет — тот уже мне должен. А я, — я кивнул на выбитые ворота, — долги собирать умею. Все слыхали?

— Слыхали… — вразнобой прокатилось по берегу.

— Хах. — Плотогон поскрёб в бороде. — Это что ж выходит. Это Шило, стало быть, и мне может? У меня на плоту третье звено гнилое…

— А у тебя-то он чего увёл? — возмутился Филька.

— Ничего. Но раз пошла такая справедливость…

— СПРАВЕДЛИВОСТЬ — ЭТО ПО ГРЕХАМ! — взвился Шило, и берег грохнул. Молодец парень, приговора не дослушал, а уже торговался за расценки.

Отойдёт. Такие отходчивые.

А я поглядел на заставных у тына — на всю эту прижившуюся братию, которой идти-то отсюда некуда, — потом на плотогона.

И мысль про тын встала на место окончательно.

К вечеру берег походил на ярмарку после закрытия.

Добро разобрали. Куприян уволок с заставы котёл — не свой, но старосты присудили в качестве задатка за баню. Бабка с козьим голосом увела курей. Мужики выкатывали из ворот бочки, выносили лавки, дверь с петель сняли — хозяйство расползалось по дворам весело и без драки, старосты только успевали считать. Шило под охраной двух людей Волка сидел на бревне и мрачно слушал, как Куприян с Филькой спорят, кому он первому строить будет.

А я сидел у костра с плотогоном и вёл главный торг этого дня.

Звали его Гудим. Родом с верховьев, тридцать лет на плотах, семья в Замошье — ближней деревне, откуда половина заставных родом. Осаду поднял он: как увидал дым от Осмоловой, так и пошёл по деревням — хватит, мол, мужики, кланяться, вон уже кто-то не кланяется.

— Стало быть, уходишь завтра, — гудел он, глядя в огонь. — А застава? Спалишь?

— Нет.

— А чего с ней?

— Тебе отдам и струг тоже.

Гудим повернул голову.

— Не понял.

— Застава стоит на месте — река тут узкая, всё видать. Тын есть, изба есть, вышка есть. — Я подкинул в костёр ветку. — Посади караул. Мужиков пять-шесть, посменно, из тех же заставных бери, кому идти некуда. Хомут вон хозяйство знает, Митрий здешний. Только служить они будут не Глебу. Тебе. Ну и ладья вам пригодится.

— Мне⁈ — Гудим крякнул. — Я тебе что, боярин?

— Ты тот, кого толпа мужиков слушались. Боярину такое не всякому дано.

Гудим засопел и уставился в огонь.

— И чего ей делать, заставе твоей?

— Три дела, все простые. Первое: мыт не брать ни с кого. Совсем. Пройдёт купец, рыбак, плотогон — путь чистый, пусть все знают, что от Замошья до верховьев река вольная. Второе: глядеть. Кто прошёл вверх, кто вниз, под каким прапором, сколько лодей, сколько людей. Полезет сила, какую не сдюжить, — уходи в лес, застава того не стоит. И третье: пойду мимо — доложишь, что видал.

— А харч караулу? Мужику ж семью кормить.

— Казна заставная — видал, сколько там? Треть тебе оставлю, на прокорм караула. По чести дели, старосты присмотрят.

Гудим думал долго. Ворочал в голове: с одного боку зайдёт, с другого. Потом сказал то, чего я и ждал:

— А Глеб? Ты вон уплывёшь, а Глеб дознается, потому что застава стоит, мыт не идёт, караул чужой сидит. Он же нас… нам же…

— Дознается, — согласился я. — Только дознаваться ему будет некогда. Я, Гудим, вверх иду. Волчий Яр, Сухой ручей, Крутец — все его гнёзда по очереди. Ему сейчас не до вас — ему за собственную шкуру думать. А к скоро…

— Что?

— Скоро Глеба на реке не будет.