— КОРМЧИЙ!!! — Радко раскинул руки во всю ширь ворот. — Пришёл! Нет, вы гляньте на него — пришёл! Клянусь всеми святыми, а я что говорил⁈ Я весь день говорю: придёт! Слово дал — придёт! А мне не верят!

— Кто тебе не верит, — донеслось со двора. — Я тебе слова не сказал. Я тебя не слушаю с обеда, дурака.

— Вот! Вот так весь день! — Радко даже не сбился. — Заходите, гости дорогие, заходите! Пироги! С визигой, с зайчатиной, с горохом! Три подноса напёк! Спрашивается — куда три подноса? А я знал! Сердцем чуял!

За столом под навесом сидел Грек. Сухой, седой, в старом кафтане с прожжённой грудью. Перед ним стояла кружка и лежал початый пирог, и по всему было видать, что сидит дед давно и уходить не собирается.

— Явился, — сказал он мне вместо здравствуй. — Ну иди сюда, дай погляжу.

Я подошёл. Он оглядел меня снизу вверх.

— Худой, — вынес он. — Палёный. И рожа наглая, как была. Садись, чего стоишь. — Он подвинулся на лавке, освобождая место рядом с собой, и это у Грека стоило иных объятий. — Я как гром твой утром услыхал — сразу понял: ты. Кто ж ещё, мать твою так. Весь город обосрался, а я сижу и думаю: ну, явился, зараза. Живой.

— Живой, — согласился я и сел.

— Это хорошо. — Он придвинул мне кружку. — Это ты молодец. А то тут без тебя такое было — вспомнить тошно. Этот вон, — кивок на Радко, — три дня осады мне в ухо ныл: пропали, пропали. Я ему говорю: заткнись, торгаш, Кормчий придёт. Не потому что я в тебя верую, понял, не возгордись. А потому что ты, паскуда, должен мне остался. За селитру. Должники — они живучие.

— Я ныл⁈ — взвился Радко, грохая подносом о стол. — Я⁈ Да я весь Гончарный конец держал! Ко мне бабы приходили — плакали, а я им что говорил? Я им говорил: не реветь! Придёт гром с низовьев — всех спасёт! Вот этими устами!..

— Этими устами ты пироги жрал, — сказал Грек. — В два ряда. Я видел.

— Это я с горя!

Бес уже лежал на столе. Гнус подвывал. Рыжий молча взял пирог, откусил и тут же второй цапнул. Значит вкусно.

— Ладно, — Грек отмахнулся от Радко, как от мухи, и повернулся ко мне. — Будет лаяться. Рассказывай, Кормчий. Всё рассказывай. А потом… — он глянул на меня из-под седых бровей, и в глазах у деда стояло то, что он никогда бы не сказал словами, — потом и мы тебе кое-чего расскажем. Тут у Радко новости водятся. Такие, что твоему грому понравятся.

Рассказывал я недолго — как умею. Подготовились, заставы снесли, на Яру гридь оставили, Глеба взяли, Вепря кончили. Радко всё равно ахал на каждом слове, всплёскивал руками и переспрашивал «а он что? а ты что?», а Грек слушал молча, жевал пирог и кивал изредка.

— … и стало быть, старики дали серебро, — закончил я. — Верфь ставить будут. Флот строить для меня. Глотку убираю.

— Глотку, — повторил Грек со вкусом. — Давно пора. Мытари, мать их. У меня через эту Глотку купорос втридорога выходит.

— Купорос! — Радко подскочил, будто его этим купоросом ткнули. — Вот! Вот про это я и говорю! Кормчий, ты сядь… ты и так сидишь — ну так слушай! Ты думаешь, Глотка — это всё? Глотка — это тьфу! Мелочь! Ты знаешь, что мне купцы рассказывают? Ко мне ж все ходят, у меня ж лавка теперь — во! У меня приезжие с низовий сидят, мёд пьют, языками чешут — а Радко слушает! Радко всё слушает!

— Ближе к делу, — сказал Грек. — До утра будешь подъезжать.

— Молчи, отрава! Я подвожу! — Радко перегнулся через стол и понизил голос до того шёпота, которым можно глушить рыбу. — Стрелка. Там, где наша Молгва в Вологу падает. Знаешь, что там стоит?

— Город княжий, — сказал я. — Знаю.

— Город! — Радко всплеснул руками. — Город — это стены да церква! А при городе, чуть выше по стрелке, — торжище! Холопий городок зовётся! И знаешь, чем он холопий? — Он оглядел нас всех по очереди. — Людьми, Кормчий. Там людьми торгуют. Большой торг, старый, со всей степи туда полон гонят. Весной степняки за зиму набранное пригоняют, с юга скупщики с серебром поднимаются — и идёт торговля. Наших, крещёных, продают, как скотину!

За столом стало тихо. Бес перестал жевать.

— А князь? — спросил я.

— А что князь? Князь долю берёт! — Радко хлопнул ладонью. — С каждой проданной головы — мыт! Он с этого торга кормится, и Орде дань с этого платит, всё чин чином, всё по закону ихнему! Понял, какой закон? Наших продают — и это у них закон!

— Погоди орать. — Грек отставил кружку. Дед посерьёзнел, и стало видно, что разговор этот они с Радко уже говорили меж собой, и не раз. — Ты дело скажи. Про межень скажи.

— А! Да! — Радко вскинулся. — Самое главное! Торг у них — не круглый год. Большой съезд — раз в году, как вода в межень пойдёт и степь просохнет. Через месяц, стало быть, или около того. Съедутся все. Степняки полон пригонят, с юга караван придёт — большой, каждый год ходит, с серебром на закуп. Купцы мои уже вниз потянулись, кто с товаром — под тот же съезд, там же не одними людьми торгуют, там ярмарка на всю Вологу… — Он вдруг осёкся и поглядел на меня внимательно. — Кормчий. А чего это у тебя лицо такое?

— Какое?

— А вот такое, как тогда, перед Лобановым двором.

Я поглядел на Грека. Грек глядел на меня — давно уже глядел, поверх кружки, и в прищуре его не было ни удивления, ни вопроса. Дед всё понял раньше Радко.

— Я вчера старикам сказал одну вещь, — проговорил я медленно. — Зачем доить своих, если ниже по реке есть чужие. Те, что людей наших в полон гонят.

— Сказал, значит, — кивнул Грек.

— Сказал. Только я думал — это дело нескорое. За Вологу с двумя стволами не ходят.

— А с четырьмя? — спросил дед просто.

Стало совсем тихо. Радко переводил глаза с меня на Грека и обратно, и рот у него открывался и закрывался — впервые на моей памяти беззвучно.

— Третий гром на моей кузне доспевает, — сказал я. — Четвёртая следом встанет.

— А у меня, — сказал Грек, — зелейного припасу наварено столько, что твоей кузне и не снилось. Я ж не сидел сложа руки, Кормчий. Я ж знал, что ты вернёшься.

И дед улыбнулся — первый раз за вечер, одними углами рта, и улыбка у него вышла такая, что Гнус рядом со мной перекрестился.

— Погодите… — Радко наконец обрёл голос. Он встал, опёрся о стол обеими руками и оглядел нас всех — меня, Грека, Беса с пирогом, Рыжего. — Погодите. Вы что это… вы это что — всерьёз? На Холопий городок? На княжий торг? Да там… да вы знаете, что там⁈ Там стены! Там гарнизон! Там степняков одних в съезд — сотни! Там…

— Радко, — сказал я.

— Что⁈

— Сколько на том торгу за год наших продают?

Радко замолчал. Сел. Поглядел на свои руки.

— Купцы бают — сотни за лето а то и тысячи, — сказал он тихо, без всякого крика, и стало слышно, какой у него голос, когда он не торгует. — Баб, детишек… Детишки дороже идут. Их на юг возят, далеко, оттуда не возвращаются… — Он поднял голову. — Кормчий. А возьмёшь меня с собой? Я не воин, ты не думай, я знаю, что не воин. Но я торговый. Я цены знаю, ряды ихние знаю, у меня там знакомцы сидят… Я тебе весь тот торг по дворам распишу. Только… — он сглотнул, — только ты их там всех погроми, а? Вот всех — и погроми.

Я поглядел на него. Потом на Грека. Потом на своих — Бес уже скалился, Рыжий доедал пирог с таким лицом, будто ему объявили сбор, Гнус что-то считал на пальцах, шевеля губами.

— Возьму, — сказал я. — Всех возьму. И знаешь, Радко, что самое смешное?

— Что?

— Они там серебро копят к съезду. Со всего юга везут — людей покупать. — Я взял пирог. — Вот на их серебро я и буду строить реку, где людьми не торгуют.

Грек крякнул и поднял кружку.

— За межень, — сказал дед.

Со двора Радко мы ушли за полночь, и ушли не домой.

Гнуса отдирали от третьего подноса силой — они с хозяином уже рядили, как встанут лавкой на Холопьем торгу «опосля погрома», — но, услыхав, куда идём, он утёрся и побежал первым.

У мостков Третьякова двора ждали. Две лодки покачивались у свай: в первой Клещ, Бугай да Ворон на корме, во второй Волк со скучающей рожей.