И все же…

И все же тоненький голосок, нечто почти не казавшееся частью его существа все еще жило внутри тишины и неподвижности, в которые он превратился. Что это? Та его частичка, которая все еще желает, во что-то верит, чего-то хочет, на что-то… надеется?

Нет. Такой голос может быть лишь шуткой, последней страшной шуткой. Надежда так давно превратилась в бессмысленное слово. Его говорил врач, повторяла мать, произносил с улыбкой отец. А он отказался от этого слова, для чего понадобилось больше усилий, чем любой из них мог представить. Надежда была словом, не имеющим никакого отношения к смыслу, а применяемым для того, чтобы заставить Орландо ползти дальше, транжирить те немногие силы и время, которые у него еще оставались, губить краткие моменты ясности ложными обещаниями. Но теперь он отвернулся, покинул грубое течение жизни, в которой все борется за выживание. Он находился в глубокой обволакивающей темноте и наконец-то отыскал в себе силы взглянуть на надежду трезво и отвергнуть ее.

Но странный голосок не затихал. Он дразнил и раздражал Орландо как спор в соседней комнате.

«Не сдавайся, — звучал он оскорбительным клише. — Нет ничего хуже отчаяния».

«Нет, — устало ответил Орландо, — нет ничего хуже бессмысленной надежды».

«А как же другие? Как же все те, кому ты нужен? Как же великий квест, героический поход, совсем как в Срединной Стране, но только реальный и невероятно важный?»

Орландо пришлось воздать голосу должное за настойчивость. А если с ним разговаривала частичка его самого, то придется восхититься и своей способностью к нечестной игре.

«Нет, а как насчет меня? — спросил он. — Довольно болтать о других и о том, чего они хотят. Как насчет меня?»

«Да, как насчет тебя? Кто ты? И что ты?»

«Я подросток. Я больной подросток, и я умру».

«Но кто ты до тех пор?»

«Оставь меня в покое».

«До тех пор?!!»

«В покое».

«Только ты способен это решить».

«В покое…»

«Только ты».

Голос не отступит. Не сдастся. Он безнадежно слабее его, но все же не окажет Орландо любезности и не капитулирует.

И с усталостью, какую нельзя было вообразить даже в худшие дни болезни, превозмогая тяжесть безмятежных тихих глубин, Орландо сдался самому себе и этому тихому упрямому голоску.

Он начал возвращаться.

ГЛАВА 2

ГРИМ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/ИНТЕРАКТИВНЫЕ ИГРЫ: GCN, 7.00 (Евр., Сев. Am.)«Побег!»

(изображение: Зепмо везут на каталке в операционную)

ГОЛОС: Недра (Камчатка Т.) и Зепмо (Кот Уэллс Карсон) снова сбежали из Академии Железного острова, но лорд Лубар (Игнац Рейнер) активировал в Зепмо «Прикосновение замедленной смерти». Для съемки госпитального эпизода требуется восемь человек в группу поддержки и десять в массовку, предпочтительно с опытом участия в медицинских интерактивных играх. Обращаться в GCN.IHMLIFE.CAST.

Одна из шин Зиппи-Заппи-Зумермобиля спустила, и теперь все они опаздывали на сказочный Небесный Пикник, устраиваемый королем Небесная Обезьяна. Дядюшка Джингл пытался с помощью детей успокоить рыдающего Зумера Зизза, и тут на нее навалилась головная боль.

Когда та пронзила ее словно ножом, Ольга снизила чувствительность лицевых такторов — пусть дядюшка Джингл дольше обычного походит с застывшей улыбкой, это неважно. Она затаила дыхание, пока не смогла оценить, насколько серьезен этот приступ. На сей раз не так страшно. Жить можно.

— Зумер все еще плачет! — пискнул кто-то из малышей, не выдержав страданий рыдающей зебры в шляпе-котелке.

Невидимая под электронной маской, «дядюшка Джингл» стиснула зубы и с трудом заставила голос звучать почти нормально:

— Но это же глупо… и сам он такой глупый, правда, детишки? Мы поможем ему починить Зиппи-Заппи-Зумермобиль!

Дружный вопль согласившихся детей заставил ее снова поморщиться. Боже, да что у меня такое? Очень смахивает на опухоль мозга или нечто подобное, но врачи утверждают, что результаты сканирования прекрасные.

— Не-е-ет! — взвыл Зумер. — Слишком по-о-оздно! Нет, нет, нет! Мы опоздаем на пикник! И во всем виноват буду я! — Тут полосатый Зумер испустил очередной бесконечный горестный вопль.

«Дядюшка Джингл» закатила глаза. Этот конкретный Зумер Зизз, кем бы он ни был — ей смутно припомнилось, что в сегодняшней смене его изображает новый парень из Южной Калифорнии — явно перегибает палку с этими воплями. Чего он добивается — сольной сцены? Ноги-то у него не отвалились. (Такое случилось в одном из эпизодов с другим Зумером, и тот актер сумел все превратить в очаровательную комическую сценку.) Проблема в том, что новички не умеют по-настоящему импровизировать. Все хотят быть звездами и вставлять шутку в каждую фразу. И еще они ни черта не смыслят в работе с детьми.

Головная боль стала сильнее, а позади правого глаза словно вонзили раскаленную иголку. «Дядюшка Джингл» взглянула на часы. Еще десять минут. Она столько не протянет. Усталость и боль прикончат ее раньше.

— Думаю, ты прав, Зумер. К тому же вряд ли им нужна на пикнике вонючая старая зебра, верно, детишки?

Малыши радостно отозвались, но вскоре стихли, не совсем понимая, что происходит.

— Более того, пожалуй, нам лучше оставить тебя рыдать здесь, у обочины, мистер Полосатая Задница. А мы отправимся на пикник без тебя и станем веселиться. Но сперва посмотрим на замечательное приглашение, которое прислали нам король Небесная Обезьяна и королева Облачная Кошка! Давайте взглянем на него прямо сейчас, хорошо? — Она с намеком кашлянула. — Приглашение… сейчас.

Ольга затаила дыхание, выжидая, пока кто-то из инженеров не понял намек и не включил приглашение — записанный сегмент с изображением королевского двора, где распевали и веселились кошки и обезьяны. «Дядюшка Джингл» нажала кнопку тревоги, и в ухе послышался голос инженера:

— Что случилось, миз-з П.?

— Извините, но мне нужно отключиться. Я… я плохо себя чувствую.

— А вы дали хорошего пинка старине Зумеру. Пожалуй, можно сказать, что вы попробовали показать ему, как глупо он себя вел… ну, когда так жалел себя.

— Конечно. Как скажете. Я уверена, что Роланд что-нибудь придумает. — Роланд Макдэниел был следующим дядюшкой Джинглом в ротации актеров, и теперь дожидался своей очереди, уже подключенный. Ему придется заполнить лишь несколько дополнительных минут до своего обычного выхода.

— Договорились. Завтра будете работать?

— Не знаю. Впрочем, да, обязательно буду.

Она отключилась, выдернула разъем дядюшки Джингла и снова стала Ольгой Пирофски. Расстегнув дрожащими руками «сбрую» и освободившись, она кое-как добралась до ванной, где ее тошнило до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.

Приведя себя в порядок и поставив воду для чая, Ольга зашла в спальню выпустить Мишу. Лопоухий песик лежал на покрывале кровати и смотрел на хозяйку с выражением, недвусмысленно намекавшем, что подобная медлительность враз не забывается.

— Не смотри на меня так. — Она взяла собаку на руки. — У мамочки был очень плохой день. У мамочки болит голова. А тебе, кстати, пришлось подождать всего лишних пять минут.

Хвостик пока не завилял, но Миша, похоже, задумался о возможности прошения.

Ольга вскрыла упаковку корма для собак и выдавила ее содержимое в миску, потом поставила плошку на пол. Наблюдая за тем, как Миша ест, она впервые с начала рабочего дня испытала нечто похожее на счастье. Вода еще не закипела, поэтому Ольга медленно — голова еще пульсировала от боли, но худшее уже было позади — вошла в комнату и очень негромко включила радио, настроенное на станцию из Торонто, передающую классическую музыку. У нее не было стенного экрана, а то место, где он когда-то висел, занимали несколько обрамленных фотографий набережных в Петербурге и большое фото синагоги на Ораниенбургерштрассе в Берлине. Современного мира Ольге более чем хватало на работе. Даже радиоприемник у нее был чуть ли не антикварный — на боку располагалась кнопка автопоиска станций, а на передней панели тлеющими угольками светились красные цифры.