— Это ваши предположения или есть такая информация?

— Есть и информация, — ответил я.

— Полагаю, вы не сообщите, откуда она получена?

— Правильно, не сообщу.

— Кто убил Салахова в телецентре?

— Я.

— Почему?

— По той же причине, по которой вы убрали Кэпа. Он мне мешал.

— Мне кажется, что вы со мной откровенны, — подумав, заметил Столяров.

Я подтвердил:

— Да. В разумных пределах.

— А теперь расскажите мне, как на вас вышел Профессор. Вы не блефовали, когда сказали Кэпу, что он беседовал с вами в подмосковном военном госпитале?

— Нет.

— Я так и подумал. Откровенность иногда бывает очень сильным оружием. Гораздо более сильным, чем скрытность и ложь. Расскажите мне об этой встрече и о вашем разговоре. Я попрошу: очень подробно. Максимально подробно. Я объясню почему.

Дело в том, что я знаю Профессора больше тридцати лет. И в разговоре могли быть детали, на которые вы не обратили внимания. А я могу обратить именно потому, что знаю его очень хорошо. Как он выглядел?

— Высокий, седой, в очках с золотой оправой. Коротко стриженые волосы, седые небольшие усы.

Столяров усмехнулся:

— Вы осторожный человек. Это похвальное качество. Ну почему не устроить небольшую проверку, если есть такая возможность? Думаю, что я поступил бы точно так же. Нет, Сергей. Он действительно высокий, мосластый, с узким, совершенно лысым черепом, с орлиным носом, с жилистой шеей. Похож на старого грифа. Он никогда не носил ни усов, ни очков. Не курит, говорит чуть скрипуче. Умеет произносить слово «Россия», и это не звучит в его устах фальшиво. Как ни странно. Таким он, во всяком случае, был пять лет назад, когда мы последний раз виделись. Это было в Кельне. Не думаю, что за это время он сильно изменился. А теперь я вас внимательно слушаю.

И я рассказал ему все, что знал. Ну, почти все. Во всяком случае, весь разговор с Профессором и Егоровым пересказал дословно. Я не знал, кто этот человек, но он вызывал доверие. Доверие доверием, но были и факты, которые и впрямь позволяли мне думать, что у нас может быть общая цель. Кэпа-то все-таки он убрал. И была еще одна причина моей откровенности. Уж больно я запутался во всех этих фокусах вокруг моей поездки в Японию, неизвестно для чего возникшем вдруг моем алиби наоборот и прочей чертовщине, которая сопровождала мое сотрудничество с Егоровым. Нужен был какой-то другой взгляд на ситуацию, взгляд извне. У этого смотрителя маяка мог быть такой взгляд. И у него могла быть информация, которая, сложившись с моей, даст общую картину.

— Повторите, — попросил Столяров, когда я закончил рассказ. — И так же подробно.

Я повторил. Он слушал очень внимательно, изредка перебивал, задавал уточняющие вопросы. А потом снова сказал:

— Повторите еще раз. Это не моя прихоть, Сергей. Я должен ощутить себя там, в кабинете этого военного госпиталя. Иначе я могу чего-то важного не понять.

Довод был резонный. Хотя все это больше походило на допрос, когда заставляют по десять раз повторять одно и то же и вылавливают нестыковки, по которым можно судить, что человек врет. Еще один повтор моего рассказа занял минут двадцать.

После него Столяров не задал ни одного вопроса. Он докурил сигарету, взглянул на часы и сказал:

— Долго же вы любовались морем. Расстанемся — посидите на камне еще минут пять.

Чтобы при необходимости точно могли все описать. Давайте пройдем пешком.

Мы молча прошли по молу, озаренному вспышками маяка. У конца мола Столяров остановился.

— Метров через двадцать заканчивается зона блокирования ваших чипов. Поэтому дальше я не пойду. Вы верите в удачу?

— Да, — кивнул я. — Но специально никогда на нее не рассчитываю.

— Я тоже. Но согласимся, что наша нынешняя встреча была настоящей удачей. Вы все поняли?

— Кое-что. Но далеко не все.

— А я, кажется, практически все. Первое. Задача операции — привести к победе кандидата от НДР. Но для этого будет убит не Антонюк, нет. Будет убит Хомутов. И таким образом эти выборы будут сорваны, а при новом их проведении победит НДР. И самое главное. Знаете, кто убьет Хомутова?

— Кто? — спросил я.

— Вы.

V

Второй тур выборов губернатора города К. и области был назначен на воскресенье 16 ноября, а в пятницу 7 ноября, в 80-летний юбилей Великой Октябрьской социалистической революции, в сберкассах и на предприятиях города К. и области началась выдача пенсий и ликвидация задолженности по зарплате, которая на некоторых заводах не выплачивалась по полгода. И хотя день никто официально не объявлял праздничным, ни о какой работе не могло идти и речи. Возле сбербанков и касс предприятий выстраивались длинные плотные очереди, от каких уже как-то отвыкли; всех халявщиков, норовивших проскользнуть вперед, быстро и умело ставили на место. В очередях было настроение не то чтобы праздника, но некоторого душевного подъема, победы, одержанной непонятно как и непонятно над кем. Те, кто успел получить пухлые кипы денег, не спешили домой, а оставались ждать товарищей, и с заводов выходили вместе, большими группами, шли в центр города и тут попадали на митинг, который по случаю 7 ноября проводили на площади Победы коммунисты и поддержавшие их ЛДПР, «Трудовая Россия» и всякая политическая шелупень вроде Русского национального единства и тереховского Союза офицеров.

Время для проведения митинга оказалось очень удачным, вся площадь была заполнена людьми, подходили все новые и новые. На площади собралось не меньше пятнадцати тысяч человек — успех для сравнительно небольшого областного города несомненный.

Антонюк очень умело построил свою недлинную, но эмоционально насыщенную речь. Из его слов явствовало, что выплата задолженности по зарплате и пенсиям — это победа прогрессивных общественных сил города К. над прогнившим ельцинским режимом, победа эта знаменует неспособность правительства противостоять требованиям народных масс — требованиям социальной справедливости и уважения к личности трудящегося человека и ветерана, отдавшего десятилетия своей жизни для создания ценностей, которые были основой социалистического государства. Антонюку горячо поаплодировали, всем другим тоже хлопали, хотя лозунги, которые ораторы выкрикивали через установленные на площади резонирующие микрофоны, толпу мало затрагивали, может быть, из-за их невнятности. Но понятны были пафос и страсть.

Победа, победа. Даже Балтика в этот день притихла, ветер подсушил город, над крышами светило блеклое осеннее солнце в легкой пелене облаков.

Участники митинга бурными аплодисментами выразили готовность поддержать КПРФ на предстоящих выборах, в торжественном молчании выслушали Гимн Советского Союза, исполненный воинским оркестром местного гарнизона, еще поаплодировали и рассеялись по лавочкам и магазинам, чтобы превратить отвоеванные у прогнившего ельцинского режима свои трудовые в выпивку и закуску, без которых победа — не победа и, вообще, праздник — не праздник.

Но здесь жителей города К. ожидала полнейшая неожиданность. Все до единой торговые палатки, магазинчики и лавчонки были закрыты. На одних белели бумажки «Учет», на других — «Выходной день», а на большинстве вообще ничего не белело, просто были наглухо задраенные щиты и решетки. Был открыт лишь большой центральный универсам. Но то, что увидели внутри рванувшие туда работяги и пенсионеры, повергло их в шок. Витрины, которые еще вчера ломились от изобилия всяческих продуктов, и отечественных, и импортных, были пусты, как в подзабытые уже 89-й и 90-й годы. На полках стояли лишь пакеты перловки, да кое-где в морозильниках сиротливо торчали тощие хвосты хека. Та же картина была и в винном отделе: пара ящиков местного лимонада «Буратино» и хоть бы какая-нибудь завалящая бутылка или банка пива. Это там, где вчера еще взгляд разбегался от бесчисленного количества водок, джинов, виски и коньяков. Над пустыми полками винного отдела был укреплен плакатик, то ли сделанный недавно, то ли чудом сохранившийся от старых времен: «Трезвость — норма жизни». А над пятидесятиметровой витриной продовольственного отдела алел вполне профессионально исполненный транспарант, гласивший белыми крупными буквами на алом кумаче: