— Он вас не примет. Вы для него слишком мелкая сошка.

— Примет Нифонтова.

— Спасибо, как говорится, на добром слове, но у вас ничего не выйдет.

Полмиллиарда долларов — это мелкая проблема? Это крупная проблема, Константин Дмитриевич. Поезд уже разогнался до предельной скорости. Его не в силах остановить и сам Профессор. Поэтому возвращайтесь домой и забудьте обо всей этой истории. Вы были только в одном правы: я поговорил с вами и сам во всем лучше разобрался. И поэтому думаю, сделал правильно, что столько вам рассказал. А теперь пошли.

У меня еще много дел. Должность начальника охраны довольно хлопотная, должен признаться.

На выходе из кафе Пастухов неловко столкнулся с пожилым плешивым человеком в сером плаще и приплюснутой кепочке. Тот долго и приниженно извинялся за неловкость, потом спросил у Голубкова, который час, очень вежливо и словно бы тоже униженно поблагодарил и исчез. Голубков только плечами пожал ему вслед.

Пастухов — нет. Оказавшись в машине и прервав какой-то посторонний и пустой разговор, он вынул из кармана глянцевый листок визитной карточки на немецком языке, долго и внимательно рассматривал, потом протянул Голубкову со словами:

— Это вам. И даже не совсем вам.

— А кому?

— Прочитайте.

На глянцевой стороне визитки значилось золотом на веленевой бумаге:

«Коммерческий аналитический центр. Президент Аарон Блюмберг». Тут же стоял гамбургский адрес и какие-то телефоны и факсы. На другой стороне было написано от руки мелким четким почерком, по-русски:

"Уважаемый господин Профессор. Жду Вас завтра в полдень возле памятника воинам-освободителям на площади Победы города К. Чтобы тема нашей беседы не выглядела для вас неожиданной, могу сообщить, что намерен пересмотреть условия нашего очень давнего и много раз вашей стороной нарушаемого соглашения. Цель этой встречи — убедить Вас отказаться от акции, которая должна быть проведена в городе К.

А. Б."

— Что это за херня? — спросил полковник Голубков, оглядев визитку с обеих сторон.

— Это не херня, Константин Дмитриевич, — ответил Пастухов. — Это как раз тот человек, который знает Профессора тридцать лет. И это означает, что вы должны немедленно мчаться в аэропорт, садиться на первый военно-транспортный борт и сегодня же доставить эту херню Профессору.

— Как я объясню, что делал в городе К?

— Это уже не имеет никакого значения.

— Думаешь, он приедет?

— Нет. Он не приедет. Он прилетит. И не будет дожидаться попутного борта. Он прилетит на специально для этой цели заказанном самолете.

Голубков на минуту задумался и спросил:

— Кто он?

— Этого я не знаю, — признался Пастухов. — Ясно только одно: этот человек слишком много знает. Больше, чем вы и я, вместе взятые.

III

Профессор прилетел спецрейсом в город К., выслушал доклад подполковника Егорова и без двух минут двенадцать прохаживался на площади Победы возле памятника воинам-освободителям, изображавшим двух наших солдат на высоком гранитном постаменте. Один был с автоматом, другой — со знаменем.

Такого рода памятники, как и уже забытые многими лозунги, некогда висевшие где только можно, имеют странное свойство выветриваться из памяти как раз в тот самый момент, когда ты от этого плаката, лозунга или памятника отворачиваешься.

Зная, вероятно, об этом свойстве. Профессор обошел памятник со всех сторон, внимательно его осмотрел с очевидной целью запомнить и ровно в полдень взглянул на часы. И тут же возле памятника притормозили полуразбитые, дребезжащие «Жигули». Смотритель маяка Столяров высунулся из них и гостеприимно пригласил:

— Садитесь, Профессор.

Профессор помедлил. В операции прикрытия было задействовано пять машин и больше десяти человек. И ему не улыбалось остаться один на один с Блюмбергом.

Но Блюмберг лишь усмехнулся:

— Вашей безопасности ничто не угрожает. Неужели вам мало моего слова? Так что отправьте людей отдыхать. Моей безопасности тоже ничего не грозит, но совсем по другой причине. Ни к чему нам. Профессор, этот эскорт. Тем более что работают они из рук вон плохо. Местные?

— Местные, — подтвердил Профессор и по радиотелефону дал полный «отбой». — Как мне тебя называть? — спросил он.

— Так, как сейчас меня называют все. Не будем нарушать общего правила. Я — Александр Иванович Столяров, смотритель местного маяка. Свою старую визитку с именем Блюмберга я послал вам только для того, чтобы вы сразу поняли, о ком идет речь. Но Блюмберга больше нет. Мосберга тоже нет. Есть Столяров. О чем и докладываю.

Еще через полчаса, покрутившись по припортовым подъездным путям, «жигуленок»

Столярова въехал на мол и остановился возле массивного каменного подножия маяка.

Перед тем как выйти и ч машины, смотритель маяка предупредил:

— Я даже не спрашиваю, есть ли на вас «жучки». Но если есть, можете о них забыть. Вся зона вокруг маяка блокирована. Я уже объяснял одному моему знакомому, что понятия не имею, как это делается технически. Сейчас могу только повторить. Так что можно говорить так же свободно, как в Домском соборе Кельна.

Впрочем, нет, тогда между нами был диктофон. Сейчас его нет. Вылезайте, Профессор. Вы, насколько я знаю, любите посидеть у воды. Я не люблю, но составлю вам компанию. Не думал я, что нам еще раз придется встретиться. Пришлось. Увы. Я говорю «увы», потому что причина нашей встречи отнюдь не радостна. Отнюдь.

Он стукнул железным кольцом по массивной двери, из маяка появился худосочный молодой человек и застыл в ожидании указаний.

— Ноутбук, сынок, и ту дискету, — распорядился Столяров.

Через десять минут мини-компьютер лежал на каменной скамье между Профессором и смотрителем маяка.

— Вы умеете обращаться с этой хренотенью? — поинтересовался Столяров.

— Более-менее.

— Ну и займитесь. А я так и не научился.

Профессор вставил дискету в приемное устройство, и уже первое, что он увидел на плоском экране компьютера, повергло его в ужас.

Это была схема всей нашей агентурной сети в Западной Европе. Причем не только имена, клички и адреса агентов, но и системы связи, выходы на агентов влияния, структуры резидентур. На других файлах было то же самое: США, Канада, Испания, Италия, ФРГ, Южная Америка, Скандинавия.

Смотритель маяка закурил «Мальборо» и поинтересовался:

— Впечатляет?

Профессор не ответил.

Но смотритель маяка, судя по всему, и не ждал ответа.

— Кое-что здесь, конечно, устарело. Мне, честно сказать, осточертело следить за вашей новой агентурой. Слишком много времени и энергии приходилось на это тратить. Но и того, что есть, хватит. Не так ли? Как вы помните, при уходе на Запад я поставил условие: вы не трогаете мою семью, а я не мешаю вам работать. Я даже о своей собственной безопасности вам ничего не сказал. Меня это не беспокоило. Информация, которой я располагал, обеспечивала мою безопасность. Но вы не выполнили моего основного условия. Вы обрекли меня на роль сироты в этом огромном мире. Сироты, который дорожит любой старой фотографией в чужом доме.

Потому что он сирота. Потому что он предполагает, что где-то в мире такая же душа ищет свои полузабытые корни. Вы убили мою семью. И сегодня я намерен выставить вам за это счет.

— Я не имел к этому решению никакого отношения, — заметил Профессор.

— А мне насрать, имели или не имели. Обязаны были иметь. В бывшем Советском Союзе, а ныне в России принято очень удобное распределение ответственности. Я отвечаю за то, а он — за это. В результате никто не отвечает ни за что. Нет, Профессор, за гибель моей семьи отвечаете вы, и только вы. Не знали? Обязаны были знать. Да ведь в том-то и дело, что знали. Верю — пытались протестовать. Да что мне с ваших протестов? Очень жалко, что я не понял этого раньше. Сказалось некое корпоративное чувство. Я знаю, что такое быть нелегалом. Мне было жалко этих ребят, наших… ваших агентов. Тем более, как мне казалось тогда, они не отвечают за приказы власть имущих. Нет, Профессор, отвечают. Мы все отвечаем за все. — Смотритель маяка закурил еще одну сигарету и, помолчав, продолжал: