Все могли мельком рассмотреть монеты, прежде чем Дортмундер успел подхватить их и затолкать обратно в карман.

– Я недавно из-за границы, – объяснил он.

– Похоже на то, – отозвался Генри, и игра началась. Кон по выбору сдающего – стад или дро[3], никаких хай-лоу, без джокеров и прочих карт в их роли.

Дортмундер хорошо знал, что главное в любой игре, предусматривающей элемент случайности, – это исключить тот самый элемент случайности. Тут ловко припрятать в ладони одну из карт, там слегка передернуть при сдаче или едва заметно отогнуть уголок туза, чтобы в случае чего сразу же его засечь… И довольно скоро дела у Дортмундера пошли на лад. Выигрывал он не каждую партию – не совсем уж внаглую, но к концу первого часа, когда сквозь решетчатую дверь до них донеслись требовательные крики копов, Дортмундер был уже примерно на двести сорок долларов впереди остальных.

Дом принадлежал Отто.

– Ну что еще? – недовольно буркнул тот, заслышав за спиной весь этот шум, поднялся на ноги и направился туда, чтобы обсудить ситуацию через закрытую решетку.

С таким видом, будто не верил в происходящее – или, по крайней мере, не хотел верить, – Эл вопросил:

– Они что, решили устроить на нас налет, как на подпольное казино?

– Я так не думаю, – отозвался Генри.

Отто, чтоб у него глаза повылазили, отпер дверь, и комната быстро наполнилась толпой разгоряченных копов в форме, кое-кто из которых щеголял свежими синяками и ссадинами после беготни в этой серой мути за дверью.

– Они говорят, – объявил Отто собравшимся, – что в отеле случилась кража, и думают, что этот парень подался сюда.

– Он прихватил несколько редких монет, – сообщил один из патрульных, крупный малый с нашивками сержанта и именем «Перри» на нагрудном бейдже. – Никто не появлялся здесь сегодня вечером?

– Только мы, – ответил Ларри. На Дортмундера никто даже не глянул.

– Пожалуй, – решил один из копов, – всем вам стоит предъявить документы.

Все, кроме Дортмундера, потянулись за бумажниками, когда Отто сказал:

– Офицер, мы уже много лет знаем друг друга. Я владелец этого здания и книжного магазина в нем, а это писатели, редактор и литагент, и мы регулярно играем здесь в покер.

– Так вы все знакомы друг с другом, что ли?

– Сто лет как знакомы, – подтвердил Отто, подхватывая первую подвернувшуюся под руку книгу и демонстрируя полицейскому фото на обороте.

– Видите, это Ларри, – сказал он, ткнув пальцем в сидящего рядом парня, который горделиво выпрямился и широко улыбнулся, как будто его фотографировали прямо в этот момент.

– Да ну?

Полицейский перевел взгляд с книги на Ларри и обратно.

– Я читал кое-что из вашего, – сообщил он. – Я патрульный Некола.

Ларри просиял еще пуще:

– Неужели?

– Вы когда-нибудь читали Уильяма Джей Каунитца? – спросил коп.

Улыбка Ларри слегка поувяла.

– Это мой друг, – натянуто ответствовал он.

– Наш, – поправил его Джастин.

– Вот это настоящий писатель! – горячо воскликнул Некола. – Знаете, он и сам некогда был полицейским.

– Знаем, – сказал Ларри.

Пока продолжалась эта литературная дискуссия, Дортмундер вполне естественным образом поймал себя на том, что ломает голову над единственным вопросом: «Почему они меня прикрывают?» Он проник сюда с черного хода, засветил эти монеты, они его знать не знают, не говоря уже про «очень много лет», – так почему бы им всем сейчас не ткнуть в него пальцем и не крикнуть: «Вот он, ваш злодей, держите его!»

Так в чем же дело? Неужели рождественский дух настолько затуманил им головы?

Симпозиум наконец закончился. Один из копов попросил Джастина оставить автограф на книге в мягкой обложке. Они уже уходили – некоторые через книжный магазин, остальные возвращались в серую муть заднего двора. Отто крикнул им вслед:

– Если что-нибудь обнаружится, как нам с вами связаться, ребята?

– Не волнуйтесь, – отозвался сержант Перри. – Мы тут еще несколько часов проторчим.

И тут до Дортмундера дошло. Если б эти люди подняли шухер, копы немедленно забрали бы его, а значит, он больше не смог бы участвовать в игре. И у него были их деньги.

А такого ни в коем случае нельзя допустить. Нельзя позволить новичку выйти из игры всего через какой-то несчастный час, когда у него ваши деньги, ни под каким предлогом. А тем более при нынешних обстоятельствах. Зная то, что им теперь про него известно, его новые друзья будут прокручивать в голове некоторые недавние раздачи и видеть их в совершенно ином свете.

Так что, как это ни печально, он прекрасно знал, что от него теперь ожидается. Как выразились бы начитанные люди, знающие латынь, коли есть «кви», то должно быть и «кво»[4]. Где подарок, там и отдарок, проще говоря.

Отто с мрачным видом вернулся на свое место и спросил:

– Кто сдает?

– Я, – ответил Джастин. – Играем дро, традиционный, в пять карт.

Дортмундер подобрал свои карты, и ему выпали тройка, пятерка и семерка пик, дама червей и трефовый туз. Он выбросил на стол две фишки – в пределах обусловленного лимита, и в ответ на повышение тоже повысил ставку. Все остались в игре.

Поскольку теперь это уже не имело значения, Дортмундер сбросил даму и туза. Джастин сдал ему две карты на замену, он посмотрел на них, и это были четверка и шестерка пик.

Кому-нибудь хоть когда-то такое удавалось? Дортмундеру только что дважды выпал «дырявый стрит» при одной и той же раздаче – и в итоге на руках стрит-флеш[5]. Подфартило, говорите? Кому расскажешь – не поверят. Да и рассказывать некому.

– Что скажешь, Джон? – вывел его из транса Джастин.

– Я продул, – объявил Дортмундер. – Счастливого Рождества.

И шлепнул свои карты на стол рубашкой вверх.

Вечер обещал быть долгим. Ни много ни мало в двести сорок долларов длиной.

Рождество в Нью-Йорке… Оно уже не то, что в стародавние времена, еще в начале тридцатых, вдохновило создателей стольких чудесных рождественских песен и мелодий. И все же теперь, более шестидесяти лет спустя, рождественская елка в Рокфеллеровском центре, возведенном примерно в те же годы, по-прежнему приманивала к себе целые толпы людей. Она гордо высилась над огромным ледяным катком, примыкающим к Пятой авеню, словно престарелая шлюха, все еще способная кое-чем удивить взыскательного клиента. Уличные торговцы сбивались с ног, обслуживая заезжих туристов, в основном женщин со всех концов страны, облаченных в эластичные брючки, плотно облегающие их арбузные ягодицы. Все эти крепкозадые тетки, каждая из которых по-хозяйски сжимала в руке какую-нибудь снедь – хот-дог, огромный крендель или банку со сладкой газировкой, – нагруженные рюкзаками или огромными сумками, доверху набитыми коробками печенья, кульками конфет и завернутыми в фольгу сэндвичами, словно запасались на случай голода, который, по их мнению, мог вскоре охватить весь город.

Они даже не подозревали, что сейчас между ними протискивается убийца, который спешит к своей цели в шести кварталах отсюда, обмирая от перспективы сообщить своему заказчику, что задание не выполнено. У его жертвы не нашлось той рукописи, как и у двух предыдущих. Черт бы побрал этих жертв – неужели всякий раз все так и будет оборачиваться сплошным разочарованием?

Двумя часами ранее у выхода из зала прилета аэропорта Кеннеди стоял молодой человек в плохо сидящей шоферской ливрее. Самолет из Сан-Франциско прилетел вовремя – большая редкость для данной конкретной авиакомпании, известной своим плохим обслуживанием, но симпатичными стюардессами. Шофер держал над головой картонку с грубо нацарапанными на ней карандашом крупными буквами: «Джонатан Лейк». Он уже видел фото этого человека, стоящего перед входом в библиотеку на Пятой авеню вместе с некоей женщиной, на лице у которой было явственно написано нетерпение. В свои шестьдесят с лишним Лейк походил на какого-нибудь дипломата и держал в руке атташе-кейс, что еще больше усиливало это впечатление.