Оксана Заугольная
Сердце самой холодной вьюги
Посвящается моему любимому мужу Алексею, без которого не было бы никаких историй и книг
© Заугольная О., текст, 2026
© Сергиенко Ю., иллюстрации на обложке и закладке, 2026
© ООО «Феникс», оформление, 2026
© В книге использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com
Глава 1
Коляда, Коляда, отворяй ворота!..
Маруся скользнула к окну, прижалась носом к заледеневшему и оттого непрозрачному стеклу. Хотелось зажечь лучину да выглянуть во двор, ведь остались еще рогатые печенья, только протяни руку к блюду. А даже если и заругает кто, так авось к ее возвращению успокоится. Коляда же их двор мимо прошла, только самые малые ребята за угощением заглянули. Как же так?!
Зафыркала, точно лошадь, Цыба:
– Ляг немедля, не смей! – зашипела она с печи.
И Марусе зябко сделалось, словно и не в доме она, а уже во дворе, где движется и кружит Коляда. Раньше на печи бабка спала. Куда она делась и когда? Маруся и не запомнила. Потом матушка, как заболела, на печь перебралась, да только не помогло ей тепло: ушла матушка вслед за бабкой. А вот Цыбу никакая хворь не берет. Сколько лет в их доме живет, а все как девица юная выглядит. Маруся уж и не знала, что с теткой не так. То ли русалки на лицо плюнули, то ли цветок папоротника нашла, а вместо клада взяла юность да здоровье.
А может, и у матушки здоровье отняла. Хиреть та начала, когда родная сестрица в дом гостьей пришла да приживалкой осталась.
Заворочался отец на лавке.
– Не ходи, Маруся, – прогудел он. – Чай, круг Коляда завершает, опасно там молодым девицам. Раньше плясать надо было, когда подруги звали!
Маруся щеку закусила, чтобы не ответить батюшке, что мачеха ее завалила хлопотами: в коровнике убери, печь почисти, избу вымети, печенье напеки. Звали ее Неулыба и Милица колядовать. Как не звать?! Да только как работу бросишь? И Сухота бы с ними увязалась.
Словно подслушав ее мысли, захихикала с полатей Сухота.
– Да не пойдет она, чего переживаете, – тоненько пропела сводная сестрица. – Побоится лезть в стужу да плясать с козлами.
Вздрогнула Маруся. Побоится? Да как бы не так! И не подумала, что сестрица нарочно подстегивает, словно лошадь к обрыву гонит. Накинула Маруся нагольный тулуп – чтоб не жалко было, если она пропадом пропадет вместе со всей одежей, – да в сени выскочила.
Заворчал под крыльцом дворовый пес Полкан, но не вылез. Кто по своей воле-то в такую ночь нос высунет? Закружит, заведет Коляда, чтобы дать новому солнцу разгореться, там и до́ма потом не найдешь.
Песня делалась то громче, то тише, и Маруся поспешила на улицу. Легкие обожгло морозным воздухом, но сразу стало легче. Не убьет ее Коляда, не по ее душу эти песни и пляски.
Вдалеке рассекало тьму огненное колесо на крепком дрыне, и Маруся поспешила туда. В день длиной с воробьиный скок начинались праздничные гуляния. Все торопили зиму, ждали молодое зимнее солнце. Первый круг Коляда делала, едва высыпят на небе звезды. Дети и старики, девки и парни наряжались в вывернутые наизнанку тулупы, нацепляли маски на лица или мазали щеки углем да так и гуляли по домам, пели песни, угощались сластями.
Как становилось студенее да темнее, так и разбредались колядующие по домам. Бабы разбирали детей, девки прощались с парнями у своих ворот, а поредевшая толпа выбиралась за околицу, делая круг и возвращаясь в деревню. И вот же чудо чудесное – еще больше людей собирало колесо к обратному ходу. Да только людей ли?
И Маруся нырнула в пляшущую толпу. Вокруг скакали и пели в масках с рогами, некоторые лица белели, как и у нее самой, но поди разгляди, свои там или нет. На обратное колесо и Хозяин Зимы своих снегурок отпускал поплясать, а из них кто в лесу родился, а кто и замерз насмерть, чтоб урожай по осени хороший был. Видела Маруся лица знакомые, а кто есть кто – и не разглядеть. Только всполохи огня желтыми да красными пятнами раскрашивали чужие щеки. Поди разбери, кто сам румяный, а кого огонь румянит.
Закрутили Марусю в пляске, хватали за руки, теребили тулуп. Весело и жарко стало ей. Только тут она забывала о матери и о том страшном, что ждало ее саму.
– Коляда, Коляда! – пела она со всеми, пытаясь в пестрой круговерти углядеть, кто вокруг нее пляшет. Вот Велибор с бледным восковым лицом – помер он еще прошлой зимой: пошел за дровами да так и не вернулся. Тела не нашли тогда, теперь Маруся видела почему. Помер не помер, а поплясать отпустили, славить новое солнце, пришедшее заместо старого. Только чего Марусе бояться? Мертвяки ей не указ: руки их холодные, а больше и нечего бояться.
Рядом скакал рогатый бородач – ну точно настоящий козел, только на задних ногах. Главный в колядках, первый запевал он скрипучим, блеющим голосом. Схватил Марусю за руки застывшие да потащил через хоровод. Где в сугроб встанет, там и следа не останется, стукнет копытом – и неслышно даже.
Не страшно было Марусе, лешего она и в лесу встречала, а зимой в деревне да рядом с колесом огненным нет у него силы, не убьет, с собой не уведет. Не он смерть Марусина.
Хохотала, верещала толпа, выл волком деревенский шептун[2], отгонял настоящих серых. То в одном замерзшем окне, то в другом светилась лучина, поглядывали любопытные парни и девки за плясками оборотной стороны колеса, но из дома выходить не спешили. Марусе было тепло и весело. Она видела, что мелькнула за своим оконцем Милица, а вот Неулыба не выглядывала. Ужель спит?
Этой толпе открывали только самые смелые, да и те лишь кидали прямо в снег угощение и скорее дверь на засов запирали. А толпе и не надо угощений – пляшет она, беснуется, будто в последний раз. Так оно и есть: солнце новое родится, так не все его увидят.
Коляда, Коляда…
Марусины ладони, только-только отпущенные сонным лешим, снова попали в плен чужих рук.
Парень незнакомый, хорош лицом, высокий да чернобровый. Пришел! Да как ему не прийти? Маруся сердцем чуяла, что придет, не зря в колодец накануне рогатое печенье бросала да воду в ладонях заговаривала! Неулыба еще насмехалась над ней, что водяного она приманивает.
– С новым солнцем, сестрица, – шепнул чернобровый, приблизившись к губам. – Не пугаю я тебя? Не боишься, как моя матушка?
– Не боюсь, – рассмеялась Маруся, закружилась прямо под жарким колесом. – Чай родная кровь не водица!
– Водица – не водица, а утопнуть можешь, – усмехнулся братец. Обнял крепко, только от его объятий водой студеной тянуло. – Но не бойся, тебя не обижу.
Засмеялась Маруся. Разве ж она боялась? Ее другая смерть ждала – лютая. Заневестилась Маруся еще прошлой осенью, знать, недалек тот час, когда мачеха со двора погонит, за клубочком ниток к Бабе-яге отправит. И не вернется оттуда Маруся, даже косточек не останется. Хоть пока и отгоняла она женихов от своего двора как могла: кого языком злым обидит, кого нравом пугнет. А все равно боялась – вдруг найдется смельчак, что не побоится к ним на двор сватов заслать, да не к Сухоте, а к Марусе? Тут и смерть ее придет.
Вот и выплясывала сейчас, чтобы хоть немного дольше живой себя чувствовать. А что людей, да еще и немертвых, вокруг все меньше становилось, то разве ж это горе?
Только почувствовала вдруг Маруся, что руки коченеют, под тулуп вывернутый холод костлявыми пальцами лезет, ноги сковывает. Губы уже в улыбке не растягивались – холодно. Испуганно глянул братец незнакомый.
– Уходи, сестрица, – прошептал он и ладони ее из своих выпустил. – Сам Зимний Хозяин пожаловал, снегурок своих обратно в лес уводить будет. Приглянешься ему – и тебя заберет.