Хотела Маруся похвалиться, что никому, кроме Яги, ее не забрать, только голос не слушался. Плясала еще вокруг разношерстная толпа, но песен уже не было слышно, лишь топот копыт и шорох тулупов.

«Хозяин, Хозяин, Хозяин», – скрипел под валенцами и лаптями снег, да и только. Все прочие звуки стихли, и даже колесо словно горело тише – без треска и жара.

Не выдержала Маруся тишины и холода, бросилась обратно к родительскому дому, да только калитку за собой прикрыла и обернулась. Толпа замерла вокруг огненного колеса и расступилась, когда из леса вышел к ним светловолосый парень в синем кожухе. От ее дома видно не было ни вышивки на кожухе, ни лица его, но Маруся почему-то чувствовала на себе его взгляд, что до самых косточек пробирал.

А парень огненное колесо голыми руками ухватил да и вверх подбросил. Не вернулось колесо, тьмой накрыло деревню, зашумела, развеселилась толпа пуще прежнего.

Коляда, Коляда, отворяй ворота!

Охнула Маруся и скорее к дому. Залаял Полкан, выбрался размять лапы да нечисть попугать. А Маруся нырнула в сени, стряхнула с косы черной иней – а заодно взгляды чудные, прикосновения холодные, – да в теплую избу прошла.

– Вернулась, – проворчала Цыба. – Того гляди беду на дом накликаешь, это же надо, с другой стороны колеса плясать с Колядой!

Марусе бы промолчать и тут, но устала она все в себе держать.

– От брата поклон, – буркнула она, забираясь на полати. – Говорит, скучает по матушке, увидеться хочет.

Выругалась злобно Цыба, снова заворочался на лавке батюшка.

– И охота тебе по холоду скакать да маменьку злить, – прошептала Сухота, отодвигаясь подальше от Маруси. – Мертвечиной от тебя тянет и холодом. Спала бы на лавке, авось не замерзла бы. Нет же, ты на полати лезешь!

Сестрице Маруся не ответила. Как объяснить той, что с родной маменькой живет, каково сиротой быть да день за днем ждать, когда уже мачеха к Яге с заданием ушлет?

Сожрет Марусю Яга, снова почернеет от горя отец. Лучше уж не давать ему такой заботы[3], раньше первой оттолкнуть. Вот и отпиралась Маруся, волчонком смотрела, дома не дневала, лишь ночью пробиралась на полати. О женихах и думать не думала. Только стоит на кого заглядеться, так погонит мачеха со двора в лес темный да чащу непроходимую. Сгинет там Маруся, так и не изведав поцелуев горячих.

Хоть бы Сухоту кто замуж взял, может, и подобрела бы мачеха. Да только имя человеку не зря дается. Не было в Сухоте сдобности да приятности. Лицо узкое, как у козы. Глаза навыкате, косица тощая. Сколько Цыба ее ни кормила, парным молоком ни отпаивала, а толку никакого – тощая, как спица, была Сухота, никому из парней не люба. Да и подруг у Сухоты не водилось. Только и таскалась она за Марусей да ее подруженьками. Куда Маруся, туда и она. Милица и Неулыба терпели ее, но первыми не заговаривали и одну с собой не звали. Так что зря мачеха старалась Марусю заботами занять – без нее и Сухоте весело не было. А все потому, что глаз у Сухоты был завидущий да темный. Изурочить[4] могла завистью своей. Скажет только, что повезло девице с косой толстой, со щеками румяными – и залихоманит несчастную: или девка за водой пойдет и ногу сломает, или руками в огонь сунется.

Как ни проверял Сухоту шептун, как ни водили к ведающим старухам, ответ один был: нет в ней колдовства бесовского. Просто совпадения, и только!

Маруся согрелась наконец и стала уже глаза закрывать, как завыл в трубе ветер, хлопнула на печи вьюшка.

– Ой, глядит кто-то, – вскрикнула Сухота. – В оконце парень какой-то смотрит!

И как только парня разглядела в такой-то темноте! Маруся к краю полатей подползла, тоже на далекое оконце глянула. Затянуло его льдом неровным, некрасиво было, темно. А сейчас посветлело будто, узорами окно расцвело, да до того чудными, что смотрела Маруся во все глаза, мечтая свой тулуп тканью обшить да на кожухе такие же узоры вышить. Как ладно получится – всем девицам на зависть, парням на диво!

Снова медведем заворочался батюшка да сел в темной избе.

– Нашла парня, Сухота, – проворчал он глухо, ну ровно косолапый! Вытащил из-под головы подушку пожиже да и прислонил к заледенелому оконцу, разом закрывая его целиком. В полной темноте нехотя добавил: – Мороз это. Небось опять от снегурок устал да новую девицу ищет. Не любви ему надо, проморозит до самого сердца, там и конец придет.

Сухота в самую глубь полатей забилась, лежала не дыша, так ей страшно было. Только и слышала Маруся, как ее сердце стучит. Собачьего воя или лая слышно не было, не промерз бы Полкан, на Мороза глядючи!

Завернулась Маруся в тулуп, поближе к печной трубе улеглась. Тепло стало, а в трубе ветер воет да на два голоса сказку тянет.

– Скучно мне, скучно, – ветром завывал мужской голос. – Солнце новое взойдет, день расти начнет.

– Жениться тебе надо, Мороз, – бормотал скрипучий голос в ответ, точно дверь в сенях застыла от холода и теперь скрежетала на петлях. – Сколько можно уводить в лес девиц, скоро никаких оврагов не хватит. По весне не все оттают, не все в овраги спрячутся до зимы, лес мой засоряешь, да и навий царь недоволен будет.

– Я и хочу жениться, Яга! – недовольно трубил в остывающей печи Мороз. – Но они все, жаркие или мертвые, только и знают слезами умываться, по семье тоскуя. А я на слезы смотреть не могу, сразу успокоить хочется. Эту воду соленую, слезы горючие, в ледяные кристаллы превратить!

– Девицы живые – хрупкие, – усмехнулась Яга. Хлопнула вьюшка, а Маруся под тулупом зажала уши руками, но все равно слышала каждое слово. – Знаю одну, Мороз. Холодная снаружи, огнем внутри горит и не прогорает.

– Да я и ее заморожу, – прогудел Мороз. – Во мне-то огня нисколько нет. Только мороз трескучий да смерть холодная.

– Не торопись, Мороз, и на твой холод жар найдется, – усмехнулась, скрипнула вьюшкой Яга. И дальше выл ветер, путаясь под крышей.

В избе было тепло; похрапывал отец, положивший вместо тюфяка под голову руку; с посвистом сопела на печи Цыба, да ойкала и ворочалась Сухота. Вот и Маруся наконец уснула.

Кто-то еще ходил по крыше, ступал мягко, да тяжело. Но не лаял Полкан, не беспокоилась и Маруся. Она сомкнула глаза, и ей приснилось лето.

Жаркое. Тяжелое. Давно оставленное позади.

То лето она помнила, словно оно было вот только что. А на деле минуло с той поры много лет и зим…

Глава 2

…Даже летний лес опасен для тех, кто только-только первую косу заплел. И как Маруся тогда запамятовала? Нельзя в лесу одной ходить и летом. Сладко пахнут душистые травы и раздавленная земляника, которую не заметили под листочками. Жужжат пчелы, слетаются к босым ногам на запах липкого ягодного сока. Хорошо в лесу, привольно, но небо не видать из-за еловых верхушек, что смыкаются над головой, да еловые иглы колют руки, под ногами трещит трухлявые ветви.

Маруся не собиралась плакать, слезами ведь беде не поможешь. Только как ни аукала она – никто не откликался. Ноги сбила, чуть в глубокий овраг не скатилась, да за куст зацепилась сарафаном. Пахнуло из оврага холодом и смертью, отпрянула Маруся. А ну как добралась она до тех диких мест, где летний зной переживают ледяные девки-снегурки, а может, и сам Мороз там холодов ждет?

Зябко стало Марусе, несмотря на теплый день. Ринулась она прочь от оврага, запнулась о кривые еловые корни, кубарем покатилась, поднялась и снова бежать. Где же деревня? Или к реке бы выйти, там уж по руслу к людям выберется.

Но всего и получилось, что на полянку небольшую выскочить. Густо поляна заросла земляникой, но Маруся ее не заметила. Словно из-под земли шагнула к ней женщина. Схватилась цепко за ее подбородок, потянула повыше, в глаза заглянула.

– Ты-то мне и нужна, Маруся, – усмехнулась женщина по-змеиному. – Сама в лес пришла, саму тропы звериные ко мне вывели.

От страха Маруся едва не сомлела, ногти женщины больно царапали кожу, и девица не смела даже опустить голову, чуя, что еще немного – и закричит раненым зайчонком на весь лес. Только никто не спасал плачущих русачков, вот и ей спасения не будет.