Всеволод открыл рот — я видел, что он хочет возразить, потребовать другое место, ближе к Патриарху, но Варя уже отвернулась и шла к следующему гостю. Возражать стало некому. Не кричать же через весь зал. Князь хмыкнул и пошёл к указанному месту, а Оболенский двинулся за ним.

Демидова Варя посадила у противоположной стены, рядом с Елизаровым и Галочкиным. Мстислава с Анной и южанином — за средний стол, откуда было видно и кухонную дверь, и весь зал. Вершинина и Голицына развела по разным концам, Бехтерева подсадила к Святозару Соколову, который уже сидел на своём обещанном лучшем месте и с любопытством разглядывал прибывающих гостей.

Я наблюдал за рассадкой и улыбался про себя. Варя делала именно то, что мы обговорили заранее, — изоляцию. Ни одна группа влияния не сидела вместе. Князь оторван от свиты. Патриарх — от Демидова. Совет Господ разбит на четыре угла. Каждый тяжеловес оказался в окружении людей, с которыми он не может вести свою игру, и от этого превращался из политика в обычного гостя за ужином.

Разделяй и властвуй. Только не мечом, а рассадкой.

Когда все расселись и Варя прошла финальный круг, проверяя, что у каждого стоит бокал со сбитнем и вода, зал загудел негромким разговором. Напряжение крыльца отпускало — стены трактира, тёплый свет фонариков и запах из кухни делали своё дело. Люди расслаблялись. Не до конца, нет — слишком серьёзная компания и много нерешённых вопросов висело в воздухе. Но достаточно, чтобы голоса стали тише, плечи мягче, а взгляды — любопытнее.

Маша сидела рядом с Зотовой и что-то шептала ей на ухо. Зотова слушала, наклонив голову, и на её обычно ледяном лице проступала тёплая, материнская улыбка. Всеволод, сидевший за тем же столом, покосился на них с недоумением, но ничего не сказал.

Рядом с Машей сидел Петька, который должен был следить, чтобы она не натворила чего-нибудь, и сам натворил — опрокинул кружку с водой на скатерть. Сенька рядом с ним заржал, Петька покраснел, Варя появилась из ниоткуда, промокнула лужу чистой тряпкой и исчезла обратно без единого слова.

Феофан наблюдал за Варей. Следил за ней глазами с профессиональным интересом. Потом повернулся к Илариону и что-то тихо спросил. Иларион ответил одним словом, и Феофан кивнул.

Всё. Зал рассажен, гости при сбитне, Варя контролирует каждый стол одним взглядом. Пора идти на кухню, к моим пацанам, которые стояли сейчас там и, наверное, тряслись от ужаса, потому что через щель в двери видели, кто сидит в зале.

Я оглянулся на Варю. Она стояла за стойкой, руки на виду, спина прямая. Поймала мой взгляд и чуть кивнула — всё в порядке, иди.

Молодец она.

На кухне меня встретил Тимкин голос, который звенел так, что стаканы на полке подрагивали.

— Саш! Там Патриарх! Настоящий! С золотым крестом! И Князь! И тот дядька с цепью!

— Я знаю, кто там, Тимка.

— Так, а мы чего, прям вот им будем выносить?

— Прям вот им. Все ко мне.

Они подошли. Гришка сидел на табурете и перебирал мраморные яйца. Поправил одно, сдвинул другое, кивнул сам себе. На лице — ни тени волнения.

— Значит так, — сказал я. — Сейчас я выхожу и представляю вас по имени, потому что в моём доме принято знать тех, кто тебя кормит. Потом вы вернётесь сюда и начнёте подачу. Каждый — своё блюдо, как мы договаривались.

— Порядок? — спросил Матвей.

— Я первый, вы за мной. Вышли, встали, поздоровались. Просто и без церемоний. Мы у себя дома, а они у нас в гостях.

— Можно я громко поздороваюсь? — спросил Тимка с выражением человека, которого физически разорвёт, если заставить молчать.

— Можно.

— Отлично!

— Только один раз, Тимка. Не десять.

— Хватит одного, — пообещал он, и я ему даже поверил. Примерно наполовину.

— Пошли.

Я толкнул дверь и вышел в зал.

Гул стих волной — от ближних столов к дальним. Я прошёл в центр, подождал тишины и улыбнулся.

— Друзья, — сказал я. — Спасибо, что пришли. Мы сегодня собрались не по чинам и не по рангам, а как одна большая компания за тёплым столом. И прежде чем мы начнём — я хочу познакомить вас с людьми, которые для вас сегодня готовят, потому что у нас в «Веверине» принято знать в лицо тех, кто тебя кормит.

Я обернулся к кухонной двери и кивнул.

Первым вышел Матвей. Высокий, спокойный, в белоснежном кителе с золотым «Матвей» над сердцем. Встал по мою правую руку и кивнул залу.

— Матвей, — сказал я. — Мой первый ученик и правая рука.

За Матвеем вышел Тимка, и тут зал узнал, что такое Тимка.

— Здрасте всем! — гаркнул он с порога так, что Зотова за своим столом вздрогнула, а Елизаров подавился сбитнем. — Я Тимка! Я лапшу делаю!

По залу прокатился смешок. Кто-то из купцов захлопал, и Тимка расплылся в своей фирменной ухмылке, от которой его наглая физиономия становилась почему-то обаятельной.

— Тимофей, — сказал я, когда смешки улеглись. — Мастер теста. Если вы сегодня попробуете что-то, от чего захочется вылизать тарелку — это его рук дело.

— И ног! — вставил Тимка нехитрую шутку. — Я тесто ногами тоже мну!

— Тимка.

— Молчу-молчу.

Зал тихо смеялся. Напряжение, которое копилось с самого крыльца таяло на глазах. Тимка одним своим появлением разрядил обстановку лучше, чем это сделала бы любая дипломатия.

За Тимкой вышел Макар, и смешки стихли. Четырнадцатилетний парень с закатанными рукавами и лицом, от которого хотелось посторониться, внушал уважение. Он не улыбался, а просто встал в строй и посмотрел на зал с вызовом.

— Макар, — сказал я. — Всё, что плавает — его стихия.

Демидов за своим столом чуть наклонился к Елизарову.

— Сколько ему? — спросил он негромко, но я расслышал.

— Четырнадцать, — ответил Елизаров с ухмылкой. — Но готовит так, что и тридцатилетнему не снилось.

Демидов посмотрел на Макара ещё раз и мне показалось, что в его серых глазах мелькнуло одобрение.

— И последний, — сказал я.

Из кухни вышел Гришка.

Крохотный белоснежный китель, застёгнутый на все пуговицы. Золотое «Григорий» на маленькой груди. Курносый нос и абсолютно серьёзное лицо человека, который пришёл работать, а не развлекаться.

Зал замер, потому что народ увидел то, к чему их не подготовил никакой жизненный опыт. Шестилетний ребёнок в поварском кителе с золотым именем стоял перед Патриархом, Великим Князем и половиной власти державы, а на его лице не было ни капли страха. Он обвёл зал тем самым хозяйским взглядом, от которого взрослые мужики терялись, и задержался на Феофане, потому что крест на груди Патриарха горел в свете фонариков так ярко, что не заметить его было невозможно.

— Красивый крест, — сказал Гришка деловито, обращаясь к Феофану напрямую, без малейшего стеснения. — Золотой, да? Тяжёлый, наверное.

В зале стало очень тихо. Половина гостей перестала дышать. Оболенский за спиной Князя чуть приподнял бровь. Вершинин прикрыл рот ладонью. Елизаров зажмурился.

Феофан посмотрел на Гришку сверху вниз. Секунду они разглядывали друг друга — глава всей Церкви и шестилетний повар из Слободки, — и я увидел, как в цепких пронзительных глазах Патриарха зажглась искра.

— Тяжёлый, — подтвердил Феофан с абсолютно серьёзным лицом. — Шею натирает, если честно.

— Тогда зачем носите? — спросил Гриша с искренним недоумением.

— Привычка, — сказал Феофан. — Пятьдесят лет ношу, снимать жалко.

Гришка обдумал это и кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — У меня тоже фартук есть любимый, старый, Варя выкинуть хочет, а я не даю.

Феофан открыто, от души рассмеялся. Его смех раскатился по залу и разбил последний лёд. За ним начали смеяться другие — Елизаров загоготал в голос, Мстислав трясся от беззвучного хохота, даже Зотова спрятала улыбку за веером.

— Григорий, — сказал я, когда зал немного успокоился. — Самый молодой повар на моей кухне и самый серьёзный человек в этом зале.

— Мне шесть лет, — сообщил Гришка залу, на случай если кто-то не заметил. — Но я умею готовить.