— Не переводи продукты, — сказал он, не отрываясь от кружки.

Больше Жан-Батист с любовью не готовил. Любовь сработала один раз и сломалась. Боль от этой поломки была такая, что проще оказалось запереть всё разом. Тарелку, свечу, улыбку, мать, которой не было. Запереть, навесить замок и выбросить ключ в гавань. С тех пор он готовил головой, и голова ни разу его не подвела. Она довела его до королевского стола. Но… голова не умела любить.

Жан-Батист стоял посреди ревущей арены с надкушенным шариком в руке и плакал.

Он не плакал с семи лет. Не плакал над ожогами, не плакал на отцовских похоронах, где кроме него стоял только могильщик. А сейчас слёзы шли сами и падали на кружевную манжету. Желток остывал на языке. Ржаная корка пахла лесом, в котором он никогда не был, и чужой северный хлеб был на вкус той самой минутой, когда он услышал: «Твоя мать так готовила.»

Внизу мальчишка наблюдал за ним спокойно, без испуга. Так, словно взрослые мужчины регулярно плачут над его яйцами. Обычное дело, чего уж.

— Вкусно? — деловито спросил он.

Горло не работало. Жан-Батист попытался ответить, не смог, и тогда сделал то, что хотелось сделать ещё там, у рабочего стола, когда он впервые увидел эту кривую табуретку.

Он опустился перед мальчишкой на одно колено, протянул руку и поправил ему колпачок на правильный угол. Вихры всё равно торчали. С такими вихрами не справился бы королевский цирюльник со всей своей помадой.

— Вкусно, — сказал Жан-Батист. — Это лучшее яйцо, которое я ел в жизни. Доешь со мной?

Он разломил остаток шарика и протянул половину. Мальчишка просиял, ухватил свою долю, и они съели её вдвоём. Заморский маэстро на колене посреди помоста и шестилетний повар со съезжающим колпачком жевали, глядя друг на друга, а арена ревела вокруг, не понимая, чему стала свидетелем.

Желтка в шарике хватило на двоих. Хлеба, чтобы подобрать остатки с тарелки, у них не было, и мальчишка без церемоний провёл по ней пальцем. Подумал. Протянул тарелку Жан-Батисту.

Жан-Батист посмотрел на размазанное золото, на собственную манжету в крошках. Провёл пальцем по фарфору, как делают только с тем, с чем жалко расставаться.

Этап назывался «Начало Жизни».

«Север знает толк в названиях» — подумал Жан-Батист.

Арена скандировала «Гри-ша! Гри-ша!», и деревянный помост вибрировал у меня под ногами, как палуба корабля в шторм.

Я стоял у края и смотрел, как мелкий слезает с табуретки. Он осторожно спустился, придерживая колпачок, который опять съехал. Потом выпрямился, оглядел ревущие трибуны. Видимо, решил, что с делами на помосте покончено и побежал ко мне, забыв про солидность, китель и звание повара, которым гордился больше всего на свете. Просто сорвался с места и понёсся через весь помост. Его маленькие башмаки застучали по доскам. Колпачок наконец слетел и остался лежать где-то на полпути.

Он влетел в меня на полном ходу. Маленькие руки обхватили мои ноги, вихрастая голова ткнулась в живот, и я почувствовал, как он дрожит от счастья и адреналина. От всех чувств, что шестилетний пацан не умеет назвать словами и поэтому просто трясётся.

— Папка! — крикнул Гришка. — Папка, я победил!

Арена услышала. Рупор Наташе не понадобился — Гришкин голос прорезал рёв трибун.

Папка.

Он никогда не называл меня так. «Александр» — на людях. «Александр Владимирыч» — когда хотел казаться взрослым. «Саш или Сашка» — дома в неформальной обстановке. Но «папка» — никогда.

У меня перехватило горло. На секунду — только на секунду — я не смог ни вдохнуть, ни ответить. Стоял и чувствовал, как маленькие руки сжимают мне ноги, как вихрастая макушка упирается в живот. В голове было пусто и звонко, как бывает, когда слышишь что-то, чего ждал очень долго.

Потом я наклонился, подхватил Гришку под мышки и поднял.

Он был лёгким и тёплым, и когда я посадил его себе на плечи, он вцепился мне в волосы обеими руками. Я почувствовал, что его пальцы мокрые от слёз.

— Победил, — сказал я. Голос мой звучал хрипло, но мне было плевать. — Победил, Гришка. Красиво победил.

С моих плеч арена для него выглядела иначе. Огромная, ревущая, заполненная людьми, которые кричали его имя. Трибуны сливались в одно пятно из лиц, флагов и взмахов рук. Где-то внизу Елизаров стоял и хлопал над головой. Святозар что-то басил. Маша на руках у Зотовой махала нам обеими ладошками.

Моя команда стояла у края помоста. Матвей улыбался одними глазами. Тимка орал что-то и прыгал, хлопая в ладоши. Макар стоял скрестив руки и кивал.

Варя стояла чуть в стороне, у входа в подтрибунное помещение. Она прижала ладонь ко рту, смотрела на нас, а глаза у неё блестели.

Наташка подбежала, задрала рупор и заорала так, что заложило уши:

— Дорогие гости! Вы это видели⁈ Вы это слышали⁈ Самый молодой повар в истории только что победил величайшего мастера Западной Короны! И знаете, что он сказал? Он сказал «Папка, я победил!» И если у вас сейчас не мурашки по спине, то проверьте, есть ли у вас сердце!

Гришка сидел на моих плечах и держался за мои уши. Я чувствовал, как он часто дышит от счастья.

— Папк, — прошептал он мне в макушку, уже тихо, только для меня. — Я правда хорошо сделал?

— Ты сделал лучше всех, — сказал я. — Лучше всех на свете, Гришка.

Он засопел и крепче вцепился в мои уши. Больно, но я бы не разжал его пальцы ни за какие деньги.

В ложе Всеволода было тихо. Князь сидел с каменным лицом, и я не мог разобрать его выражения отсюда, но и не пытался. Сейчас мне было не до Князя. Сейчас на моих плечах сидел мой сын — не по крови, но мой, — и арена ревела его имя. Это было важнее любой политики, войны и турнира.

Потом Гриша выпрямился на моих плечах, вытер нос рукавом белоснежного кителя и сказал деловым голосом:

— Ладно, папк. Спусти меня. Мне надо колпачок подобрать, я его уронил.

Я рассмеялся. Опустил его на землю, и он деловито потрусил обратно на помост — подбирать колпачок, потому что повар без колпачка это непорядок, а Гришка непорядка не терпел.

Арена хлопала ему вслед.

Мой мальчик. Мой маленький великий повар.

Гришка подобрал колпачок, надел его, поправил и ушёл обратно с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Подумаешь.

Наташа перехватила момент — она уже чувствовала толпу.

— Дорогие гости! — рупор взревел. — На сегодня битвы окончены!

Трибуны разочарованно загудели.

— Но! — Наташа подняла палец, и гул стих. — Но интрига только начинается! Потому что прямо сейчас мы узнаем, какой этап ждёт нас завтра!

Она повернулась к судейскому столу. Феофан уже стоял с холщовым мешочком в руке. Четыре таблички лежали внутри — «Начало Жизни» вытащили сегодня, осталось четыре.

— Патриарх тянет жребий! — Наташа навела рупор на Феофана. — Тишина, дорогие гости! Божья воля решает!

Арена замерла. Феофан запустил руку в мешочек, неторопливо и по-стариковски пошарил — явно наслаждаясь моментом, — и вытащил табличку.

Посмотрел. Повернул к залу.

Наташа прищурилась, прочитала и набрала воздух так, что у неё раздулись щёки.

— Дары Поля! Завтра — битва муки и теста!

Я не успел даже повернуть голову.

— Ну что, мастер⁈ — Тимкин голос звонко прозвучал сбоку. Мой пацан стоял у края помоста, сложив ладони рупором, и орал в сторону столичной команды так, что жилы на шее вздулись. — Завтра смахнёмся! Посмотрим, чьё тесто круче!

На другом конце помоста Лоренцо развернулся на каблуках. Я увидел, как его загорелое лицо вспыхнуло бешеным южным азартом, который я разглядел в нём ещё на закрытом ужине.

— Мальчишка! — заорал он в ответ, размахивая руками так, что чуть не сбил с ног стоявшего рядом Захара. — Я тебя в блин раскатаю! В тонкий блин! И сверну в трубочку!

— Это ты меня в блин⁈ — Тимка аж подпрыгнул. — Да я тебе такое тесто покажу, что ты свою столетнюю закваску выбросишь!

— Мою закваску⁈ — Лоренцо схватился за сердце обеими руками, как будто его ударили ножом. — Мадонна! Ты слышишь, что говорит этот варвар⁈ Мою закваску, которой сто двадцать лет⁈ Которую моя прабабка несла через горы в глиняном горшке⁈