— Здорово, народ! — заорал он, раскинув руки. — Скучали⁈

Трибуны ответили рёвом. «Тимка! Тимка!» покатилось по ярусам, и Тимка шутовски раскланялся, явно дурачась.

Лоренцо с другого края помоста ткнул в него пальцем.

— Мальчик! Ты опять⁈ Я тебя предупреждал — сегодня я тебя в блин раскатаю!

— А я тебя — в лапшу! — крикнул Тимка через весь помост. — Тонкую, длинную, северную! Посмотрим, чья прабабка круче!

— Не трогай мою прабабку! — Лоренцо схватился за сердце, и зрители захохотали.

— Не трону! — Тимка поднял ладони. — Если выиграешь — не трону! А если проиграешь — назову лапшу в её честь!

Лоренцо расхохотался, запрокинув голову. Трибуны грохотали вместе с ним. Два тестодела стояли на разных концах помоста и орали друг на друга. В этом был звенящий азарт двух мальчишек, которые нашли друг друга и горели от нетерпения помериться силами.

Наташа едва успевала комментировать.

— Слышали, гости⁈ Лапша в честь прабабки! Это будет жарко! Но подождите — у Слободки сегодня кое-что особенное!

Тимка остановился, повернулся к коридору и свистнул.

Печь выкатили на помост.

Бык и парень Угрюмого толкали сзади, Макар направлял спереди, Матвей придерживал сбоку.

Арена замолчала на секунду, а потом взорвалась чистым изумлением — люди повскакивали, тыча пальцами и крича друг другу. Такого здесь не видели.

Наташа подлетела к Тимке.

— Тимофей! Что за зверь⁈

Тимка уже закладывал сухие берёзовые поленья в устье. Руки его работали привычно, а голос звучал легко, на всю арену.

— Помпейская печь, Наташ! Мы её строили с Сашкой и Сидором-кузнецом! Видишь купол? Он запирает жар, как горшок запирает пар. Когда раскалится — бросаю тесто на под, десяток секунд и лепёшка готова. Корка хрустит, нутро мягкое, а снизу — леопардовые пятна от огня!

— Десяток секунд⁈ — ахнула Наташка, и трибуны ахнули вместе с ней.

Тимка чиркнул кресалом, затеплил берёсту и сунул в устье. Огонь занялся, тяга подхватила пламя и из купола потянулся сизый берёзовый дым.

— Обычной печи не хватит жара, — Тимка подбросил ещё полено. — А эта разгоняется так, что тесто буквально горит. Увидите!

Лоренцо стоял на своём краю помоста и смотрел на печь. Ухмылка сползла с его лица, а вместо неё проступило уважение. Он узнал эту форму — такие же купола стояли в его родном приморском городке, во дворах и на площадях.

Потом поднял глаза на Тимку.

— Правильный камень, — сказал он негромко, и в его голосе не осталось дурачества. — Правильная форма. Посмотрим, правильные ли руки.

— Смотри не обожгись, маэстро, — ответил Тимка.

Наташа подняла рупор.

— Мастера готовы! Судьи готовы!

Набрала воздух.

— Второй этап Великого Кулинарного Турнира — ДАРЫ ПОЛЯ!

Звон гонга прокатился над ареной и ушёл за стены города.

Тимка нырнул к печи — подбросить дров, раздуть огонь. Лоренцо снял полотенце с теста, и по помосту поплыл кисловатый тёплый запах, древний, как сама земля.

Я отступил на скамью в зону наставников. Два мастера, два огня.

Битва муки началась.

Лоренцо

Руки знали работу лучше, чем он сам.

Лоренцо раскатывал тесто, и мышцы его предплечий двигались по памяти, заложенной в них. Длинный плавный накат вперёд, поворот на четверть, снова накат. Скалка шла ровно, без нажима, и тесто послушно расплывалось в тонкий круг с точностью, которую дают только тысячи повторений.

Тесто было идеальным. Закваска проснулась ночью, подняла его ровно настолько, насколько нужно и оно стало воздушное, упругое, с тем самым кисловатым дыханием, по которому любой южанин узнает настоящую работу. Сто двадцать лет жизни в глиняном горшке. Прабабка Джулия несла его через перевал в метель, прижимая к животу и грея собственным телом, потому что закваска не переживёт мороза. Она тогда выжила и сберегла закваску.

Лоренцо раскатал круг до нужной толщины — три пальца от края потолще, середина тоньше, чтобы начинка не продавила дно. Отложил скалку и начал выкладывать начинку.

Начинка легла на тесто ровным слоем. Лоренцо замер над ней, оглядывая работу.

Телятину он отбирал сам. В верху лопатка и только она — мягкое мясо с тонкой жировой прослойкой, которая при запекании растает и пропитает тесто изнутри. Возьмёшь другую часть — пирог высохнет. Слишком много жира — тесто размокнет. Прабабка Джулия говорила: мясо для пирога выбираешь, как невесту.

Лук — душа начинки и его Лоренцо нарезал очень тонко. Его прозрачные полукольца при запекании тают, превращаясь в сладкую подушку под мясом.

Травы он раскрошил пальцами. Так учил отец: нож рубит, а пальцы давят, выпуская масла. Розмарин хрустнул между подушечками, отдал горький смолистый дух. Тимьян рассыпался мелкой пылью. Шалфея всего щепотка, потому что шалфей деспот. Дай ему волю — забьёт всех.

Руки работали. Голова — нет. Голова была где-то далеко, в том самом месте, куда она уходила каждый раз, когда тело делало привычную работу. Мясной пирог — корона южной кухни, гордость его семьи, блюдо, ради которого люди ехали за сотни миль. Он готовил его с двенадцати лет. Сначала — под рукой отца, потом — сам, потом стал готовить лучше отца. Каждый раз — одинаково и безупречно.

И каждый раз — скучно, потому что нельзя было сделать ни шага в сторону от рецепта.

Лоренцо защипнул край пирога, и пальцы привычно заложили тесто ровной косичкой — загиб, прижим, загиб, прижим. Сок не должен вытечь ни каплей. Всё, что родится внутри пирога, — жар, пар, мясной дух — должно остаться внутри и пропитать тесто. Когда судья разрежет корку, изнутри ударит горячий ароматный вздох, будто пирог всю жизнь копил его для этого момента.

Он мог бы делать это с закрытыми глазами. Он и делал — однажды, на спор, в портовой таверне, после трёх кувшинов вина. Выиграл, протрезвел и понял, что победа не принесла ему удовольствия, потому что пирог получился такой же, как всегда. Такой же, как у отца, деда и у прабабки Джулии, которая несла закваску через горы.

Священная, нерушимая, удушающая традиция Южных Республик. Шаг влево от рецепта — ересь. Шаг вправо — позор для семьи. Измени рецепт — и тебя проклянут все мастера от юга до севера. Добавь лишнюю щепотку — и дед перевернётся в могиле с такой силой, что от землетрясения попадают дома.

Лоренцо в последнее время поваром себя не считал. Он был словно смотритель за древними реликвиями. Ходил между дорогими штуками, протирал пыль и следил, чтобы никто ничего не трогал. Его еда была совершенной — и мёртвой. Как бабочка под стеклом, которая сохранила все цвета, но давно забыла, как летать.

Перед печью он смазал верхнюю корку взбитым яйцом. Потом наколол вилкой три дырочки на верхушке — для лишнего пара, чтобы корка не отсырела. Заложил пирог в обычную печь и закрыл заслонку. Теперь ждать. Тесто поднимется, корка схватится, начинка пропечётся. Всё предсказуемо, по расписанию, как и пятьсот раз до этого.

Лоренцо вытер руки полотенцем и повернул голову.

На соседнем столе творился хаос.

Тимка работал так, как не работал ни один повар, которого Лоренцо видел за свою жизнь. Он не стоял на месте — он метался между столом и печью, между мисками и мешками, мукой и огнём. Мука летала вокруг него облаком, оседала на кителе, на лице, на ресницах. Он был перемазан с головы до ног и, кажется, не замечал этого. Или ему было плевать.

Тесто в его руках жило. Лоренцо видел, как мальчишка месит его совершенно без бережливости и не по правилам, а кулаками, ладонями, костяшками пальцев. Тесто пружинило, отбивалось, пыталось сжаться обратно, а Тимка бил его о стол, подбрасывал, растягивал, и при этом смеялся во всё горло, запрокинув голову, будто дрался с приятелем, а не с тестом.

— Тимофей! — Наташкин рупор навис над его столом. — Ты его бьёшь или месишь⁈

— А какая разница⁈ — Тимка шлёпнул тестом о столешницу так, что мучное облако поднялось на добрый метр. — Хорошее тесто любит, когда его бьют! Оно от этого злее становится!