Тимка бил экзотикой, Макар — дерзостью. Это было ново и необычно. А вот Матвей ударил базой. Он взял гуся и приготовил его так, как большая часть поваров не сможет. Равномерная прожарка от корки до кости. Горячий обильный сок, ни капли не потерян. Стеклянная корка одинаковой толщины по всей птице. Мясо, которое отходит от кости при лёгком нажиме. Травы подчёркивают вкус, а не забивают. Мёд, который золотит, а не сладит.

База, доведённая до абсолюта. Именно поэтому нельзя сказать «это фокус» или «это деревенская дикость». Это классика. Просто — лучше.

Парень из Слободки приготовил гуся лучше любого дворцового повара. Я был в этом уверен.

Тарелки опустели все до единой. Обглоданные кости и капли застывшей глазури — больше ничего не осталось.

И тут зал начал аплодировать.

Первым захлопал Елизаров, и через секунду к нему присоединились все. Купцы, бояре, их жёны. Святозар стучал кулаком по столу и гудел «молодец, парень!». Вершинин кивал с тонкой улыбкой. Демидов поднял свою пиалу с чаем в сторону Матвея и коротко кивнул.

Феофан повернулся к Матвею и сказал через зал, негромко, но отчётливо:

— Спасибо, мальчик. Давно я так не ел.

Матвей стоял у своей тележки и не знал, куда деть руки. Его уши покраснели и он опустил голову, пряча то, что не умел показывать. Потом поднял глаза, кивнул залу и ушёл на кухню.

Я вышел в зал и сел за стойку рядом с Варей. Она молча налила мне сбитня. Я сделал глоток, чувствуя, как горячая волна прокатилась по горлу и разлилась внутри.

Зал постепенно переходил из режима еды в режим разговора. Тарелки убрали, пиалы с чаем наполнили заново, и за столами начались те самые беседы, ради которых, если честно, всё и затевалось. Еда была оружием, но настоящая война велась словами.

Я наблюдал и ждал.

Демидов откинулся на лавке, сложил руки на животе и несколько минут молча смотрел в потолок. Елизаров рядом ёрзал, как мальчишка на уроке, которому не терпится выскочить на перемену, но не решался заговорить первым.

Наконец, Демидов опустил взгляд, нашёл меня за стойкой и негромко произнёс:

— Александр. Подойди.

Я поставил пиалу, вышел из-за стойки и подошёл к его столу. Сел напротив. Демидов смотрел на меня своими серыми глазами, и я увидел в них то, что видел у всех серьёзных инвесторов в прошлой жизни, когда они принимали решение — расчётливость помноженную на азарт.

— У тебя есть ещё идеи, верно? — спросил он.

Зал притих. Вершинин повернул голову. Голицын замер с кубком у рта. Мстислав чуть подался вперёд.

— Идей хватит на империю, Фрол Лукич, — сказал я спокойно и улыбнулся. — Были бы деньги и время.

— Деньги мы найдём, — Демидов произнёс это так, как другие люди говорят «завтра будет четверг». — Меня интересует другое. Ярмарка — это хорошо, но это здесь, на Севере, а у тебя продукты, которых нет больше ни у кого. Сыр, хамон, эта твоя лепёшка, соус. Ты думал о столице?

Елизаров рядом засиял как натёртый золотник.

— Думал, — сказал я. — И не только о столице. Юг, Восток, Приморье. Везде, где есть люди с деньгами и вкусом. Но для этого нужна торговая сеть, которой у меня пока нет.

— Сеть — это моя забота, — сказал Демидов. — Гостиная сотня контролирует три четверти торговых путей. Ты даёшь продукт, я даю дорогу. Обсудим детали после ужина.

Он протянул мне руку и я её пожал. Глава Гостиной сотни, самый богатый человек державы, только что на глазах у всего зала заключил со мной предварительный договор.

Елизаров расплылся в ухмылке и толкнул соседа локтем — «видал?». Вершинин переглянулся с Голицыным — они уже просчитывали, как вписаться в эту сделку. Михаил Игнатьевич кивал, и его усталое лицо светилось тем тихим удовлетворением, которое бывает у людей, когда их долгая работа наконец приносит плоды.

Феофан наблюдал из своего угла с лёгкой улыбкой. Иларион рядом с ним сидел прямо, и постукивал пальцами по столу. Старый волк был доволен.

Мстислав прищурился, и в его глазах я прочитал весёлое уважение человека, который наблюдает, как мальчишка обыгрывает старших в их собственной игре.

Анна рядом с отцом сидела с мрачным лицом.

Южанин Лоренцо рядом с ней крутил головой, пытаясь понять, что произошло, — он был мастером теста, а не политиком, и тектонические сдвиги в торговле Севера были для него тёмным лесом.

В этот момент со своего места поднялся Всеволод.

Он обвёл гостей тяжёлым взглядом, задержавшись на каждом лице. Люди под этим взглядом невольно отводили глаза. Все, кроме Демидова, Феофана и Илариона — эти трое смотрели в ответ, и от этого тройного встречного взгляда воздух между столами загустел до звона.

— Красиво, — сказал Всеволод негромко. Его голос прокатился по залу, как далёкий гром. — Очень красиво. Вкусная еда, ловкие мальчишки, тёплые фонарики. И вот уже Фрол Лукич руку жмёт и империю строить собирается.

Он помолчал, и его улыбка стала шире.

— Рано радуетесь, купцы. Строите империи с человеком, который через неделю станет моей собственностью.

Я стоял за стойкой с пиалой в руке и смотрел на Князя. Внутри было холодно и ясно, как бывает, когда знаешь, что удар идёт, и не пытаешься уклониться, а ждёшь, чтобы понять, куда он ляжет.

Всеволод повернулся к кухонной двери, за которой гремела посуда и слышались голоса моих пацанов.

— Александр проиграет турнир, — сказал он веско. — Переедет в столицу, на мою личную кухню. А этих парней, — он кивнул в сторону кухни, — я заберу с собой. Все четверо поедут. Мне такие бойцы пригодятся.

Он обвёл зал ласковым взглядом, от которого у людей холодело в животе.

— Так что губы не раскатывайте, господа. Не будет ни ярмарки, ни торговых сетей. Всё это, — он обвёл рукой зал, фонарики, столы, — будет моим.

Елизаров побелел. Демидов сидел неподвижно и смотрел на Всеволода. Он молчал, и молчание его было крайне красноречивым. Он только что пожал мне руку — а Князь публично объявил, что это рукопожатие ничего не стоит.

Феофан наблюдал за Всеволодом из своего угла, и по его лицу невозможно было понять, о чём он думает.

Мстислав сидел с закрытыми глазами, и выражение на его лице сделалось напряжённым и слегка брезгливым. Ему было больно за своего Князя, который только что при всех показал то, что хороший советник предпочёл бы спрятать.

А Анна рядом с ним наоборот выпрямилась.

Всеволод стоял и ждал. Он бросил вызов всему залу и теперь наслаждался тишиной.

— Государь прав, — Анна встала, расправила плечи и посмотрела на меня с усмешкой. — Еда великолепная. Твои ученики талантливы, кухня безупречна, и этот вечер был одним из лучших застолий, на которых я присутствовала.

Зал замер. Анна хвалила врага, да только все понимали, что за этой похвалой скрыт ядовитый кинжал.

— Но ты совершил ошибку новичка, Веверин, — Анна чуть наклонила голову, и в её тёмных глазах зажёгся холодный огонь. — Ты вскрыл все свои козыри до турнира. Показал мне свой стиль и своих людей. Теперь я знаю, чего от вас ждать.

Она обвела зал взглядом и закончила:

— И знаю, как вас сломать на арене.

Я стоял в центре зала и смотрел на них обоих со… скукой.

— Спасибо за анализ, Анна, — мой голос прозвучал с такой же скукой. — Вы профессионал. И угрожаете вы так же, как ваши столичные покровители делят чужое добро, вытирая губы чужой салфеткой.

Она чуть нахмурилась.

— На Востоке есть одна старая байка, — я заложил руки за спину и сделал медленный шаг к её столу. Лицо Анны напряглось. — Про лягушку. Сидит она на дне глубокого колодца. Видит над головой жалкий пятак света и свято верит, что это — всё небо. А её мокрая яма — весь мир. И когда ей рассказывают про океан, про штормы и глубину, которой нет конца, лягушка смеётся. Знаете почему?

Я выдержал паузу, глядя Анне прямо в глаза.

— Потому что она измерила свою лужу от стенки до стенки собственным пузом. И точно знает: больше воды в природе не бывает.

В зале стало так тихо, что я услышал, как за стеной на кухне звякнула ложка.