— Хоть двести! — Тимка ухмылялся во все зубы. — Завтра проверим, что круче — твоя прабабка или моя Слободка!

Лоренцо развёл руками и обернулся к Анне, которая стояла за его спиной со стиснутыми зубами.

— Анна! Ты слышишь⁈ Он оскорбил мою прабабку! Завтра я за неё отомщу!

Анна что-то ответила — я не расслышал, но по её лицу было понятно, что она сказала что-то вроде «заткнись и иди готовиться». Лоренцо не заткнулся. Он повернулся обратно к Тимке и ткнул в него пальцем через весь помост.

— Завтра, мальчик! Завтра!

— Завтра! — Тимка ткнул пальцем в ответ. — И я не мальчик!

Трибуны хохотали. Три яруса, сверху донизу, смеялись и хлопали, потому что два тестодела стояли на разных концах помоста и орали друг на друга, как торговки на базаре. Важно то, что в этом не было ни капли ненависти — только заразительный азарт.

Наташа стояла между ними, крутила головой влево-вправо, как на поединке, и комментировала:

— Слышали, гости⁈ Завтра Слободка против Южных Республик! Тимофей против Лоренцо! Мука против муки, тесто против теста! И оба, похоже, готовы порвать друг друга прямо сейчас, не дожидаясь утра!

— Я готов! — заорал Тимка.

— И я готов! — заорал Лоренцо.

— Готовы оба, но помост мне пока не ломайте! — Наташа развернулась к трибунам. — Увидимся завтра, дорогие гости! Приходите голодными!

Арена проводила их рёвом. Я стоял у края помоста и чувствовал, как в груди разливается тепло — не от Тимкиной перепалки, хотя она была хороша. От того, что сегодня случилось столько всего, что хватило бы на целую жизнь, и день ещё не кончился.

Тимка подбежал, раскрасневшийся от крика, и схватил меня за рукав.

— Саш! Ты видел его лицо⁈ Он завтра на стены полезет! Будет интересно!

— Будет, — согласился я и приобнял его за плечи. — Если ты перестанешь орать и пойдёшь готовиться.

— Я готовлюсь! Я уже в голове готовлюсь! У меня уже тесто в голове поднимается!

— Пусть сначала поднимется в миске. Идём домой, Тимка. Вечер длинный, а завтра — твой день.

Мы уходили с арены, и за нами шли все — Матвей, Макар, Гриша, Варя с мокрыми глазами, Наташа с рупором, который она прижимала к груди, как ребёнка. Курьеры и домашние, всем гомонящим и орущим табором. Вся моя команда.

Позади нас арена пустела. Последние зрители расходились по домам, обсуждая на ходу золотой шарик, грустного дядю в кружевах и шестилетнего пацана, который сказал «папка» на всю арену.

Завтра — Тимка против Лоренцо. Теперь домой, где мы накроем стол, Елизаров притащит вино, и мы будем сидеть до вечера, а Гриша заснёт у меня на коленях, не доев свой пирог.

Сегодня мы это заслужили.

Дома веселый галдёж продолжился.

Мы с Варей водрузили посередине большой горшок с похлёбкой, от которой валил пар. Хлеб — свежий, Тимкин, с хрустящей коркой занял почётное место. Масло. Солёные грибы. Кувшин с квасом. Домашняя еда для своих, после длинного дня.

Гриша сидел во главе стола.

Матвей молча отодвинул стул, Тимка подложил подушку, чтобы мелкому было повыше, и Гришка уселся с достоинством полководца, который вернулся с войны. Колпачок он снять отказался.

— Я ещё на службе, — объяснил он Варе, которая пыталась его снять.

— Ты за столом, — сказала Варя.

— Повар всегда на службе, — отрезал Гришка, и Варя отступила, потому что спорить с ним по кулинарным вопросам было бесполезно.

Мы расселись. Матвей — рядом со мной, как всегда. Тимка — напротив, потому что Тимку нельзя сажать рядом, он разговаривает локтями. Макар — с краю. Варя — между Гришкой и Машей, которая пришла вместе с Аглаей Павловной с ленточкой в волосах и сразу полезла к Гришке обниматься. Гришка обнимание стерпел, но попросил не трогать колпачок. Остальная наша детвора, закончив тискать Гришу, тоже расселась рядом.

Наташа села рядом с Тимкой и тут же начала что-то тараторить, размахивая руками. Тимка тараторил в ответ. Вместе они создавали шум, которого хватило бы на целую ярмарку.

Я разлил квас, оглядел всех.

— За первую победу! Молодец, сын! Ты им показал! — я отсалютовал Грише кружкой.

Гриша порозовел и уткнулся глазами в стол. Отальные заорали и захлопали.

Потом Варя подала похлёбку, и все набросились на еду с такой жадностью, будто не ели неделю. Весь день на арене и ни крошки во рту.

Маша кормила Гришку с ложки, хотя он отбивался и говорил, что сам умеет. Маша не слушала. Она решила, что победитель заслуживает особого обращения, и переубедить её было невозможно.

Я сидел и смотрел на своих. Утром мне казалось, что этот день никогда не кончится, а сейчас он заканчивался вот так — похлёбкой, хлебом и Тимкиным хохотом.

Хорошо.

Двери грохнули так, что Макар дёрнулся к ножу.

— Свои! — заорал знакомый голос, и в комнату ввалился Елизаров.

Данила Петрович сиял всем лицом, бородой и даже пуговицами на парадном кафтане. В одной руке он тащил бочонок с вином, в другой — увесистый кошель, который позвякивал на ходу.

— Сашка! — он грохнул его на стол и распахнул руки. — Сашка, рыжая ты зараза! Я поставил на Гришку! Все смеялись и крутили у виска, а я поставил! И знаешь сколько выиграл⁈

— Сколько? — спросил Тимка, вытягивая шею.

— Столько, что тебе, Тимка, и не снилось! — Елизаров плюхнулся на лавку, которая жалобно скрипнула под его весом, и начал разливать вино мне, Варе и Зотовой. — Все эти столичные умники ставили на Батиста! Все до единого! Десять к одному давали! А я, Данила Петрович Елизаров, посмотрел на мелкого в колпачке и сказал — беру!

— Вы на меня ставку делали? — Гришка приподнялся на подушке.

— Как на чемпиона, Гришенька! — Елизаров потянулся через стол и потрепал его по макушке, сдвинув колпачок. — Как на абсолютного чемпиона!

Гришка обдумал это и кивнул с достоинством, решив, что чемпион — это приемлемо.

Елизаров поднял свой кубок и встал. Лавка облегчённо вздохнула.

— Так вот, — Данила Петрович обвёл взглядом стол, и лицо его вдруг стало серьёзным. Ненадолго — на одну секунду, — но за эту секунду я увидел в его глазах благодарность, которую обычно за купеческой хитростью не разглядишь. — За маленького великана, который сегодня утёр нос всей столице. И за большого рыжего дурака, который поверил в него и не ошибся.

— Это за какого это за дурака? — уточнил я.

— За тебя, Сашка. За кого ж ещё.

Мы выпили. Вино у Елизарова было отличное — тёмное, с вишнёвой ноткой. Превосходное вино.

Гришке налили квасу.

— А мне вина? — спросил он.

— Через двенадцать лет, — сказал я.

— Через десять, — поторговался Гришка.

— Через двенадцать. И не торгуйся, ты повар, а не купец.

Гришка вздохнул, но торговаться перестал. Взял квас и чокнулся с Машей, которая подняла свою кружку с молоком.

Елизаров уселся обратно и начал рассказывать в подробностях, кто сколько поставил, кто проиграл, кто чуть не подрался у букмекера, когда объявили результат. Тимка слушал с открытым ртом. Наташа хохотала и колотила кулаком по столу. Матвей улыбался в свою кружку.

Елизаров ушёл к вечеру, оставив полный кошель, который положил на стол перед Гришкой со словами «это твоя доля, чемпион». Гриша посмотрел на кошель, потом на меня, и я кивнул — бери, заслужил. Он убрал его под подушку на стуле и тут же забыл, потому что Маша принесла ему пирог, а пирог он важнее золота.

Вскоре Гриша уснул. Сначала боролся — сидел прямо, моргал, держал глаза открытыми, — но похлёбка, тепло и длинный день сделали своё. Голова его опустилась на стол, колпачок съехал набок, и через минуту он уже сопел, уткнувшись носом в рукав кителя. Варя осторожно вытащила из-под его щеки ложку и накрыла его шалью.

Маша заснула раньше, ещё у Зотовой на коленях. Аглая Павловна отнесла её наверх, уложила и вернулась допить чай. Она улыбалась.

Наташа ушла домой, пообещав вернуться на рассвете. За столом остались я, Матвей, Тимка и Варя. И спящий Гришка под шалью.