— Тимка, тяни, а не болтай, — сказал я.

— Я много могу делать разом, Саш. Могу тянуть, болтать и переживать за кладку одновременно.

Позади нас шла вторая процессия. Варя вела детей — всех, кого смогла собрать к рассвету. Гришка шагал впереди. Маша шла рядом с Гришкой и держала его за руку, хотя Гришка вырывался и говорил, что он повар, а не маленький.

Наташа присоединилась на перекрёстке у Управы. Она вылетела из-за угла в своём уже новом платье, с рупором под мышкой, а за ней, зевая и кутаясь в шали, семенили Марфа и Ольга.

— Мамочки! — Марфа увидела печь и остановилась с открытым ртом. — Это что⁈

— Помпейская печь, — сказал Тимка с такой гордостью, будто представлял собственного ребёнка. — Куполообразная печь, которая пятьсот градусов выдаёт.

— Я ни слова не поняла, — честно сказала Марфа.

— В ней лепёшки жарят, — перевела Ольга, которая за неделю рядом с Наташкой нахваталась кулинарных терминов помимо собственной воли. — Если я правильно запомнила.

— Правильно! — Тимка просиял. — Ольга Дмитриевна, вы гений!

Ольга медленно моргнула.

— Я знаю, — сказала она.

Мы тащили печь дальше, и процессия наша росла с каждым кварталом. К нам прибивались зеваки, мальчишки, торговцы, которые шли на ярмарку и решили посмотреть, куда прёт эта громадина. К выходу из Слободки за нами шла толпа человек в тридцать. Тимка отвечал на вопросы, не переставая проверять колёса, ось, купол и всё, до чего мог дотянуться.

Печь грохотала по брусчатке. Утреннее солнце било в глаза. Канат тёр ладони. Матвей рядом сопел, Макар тащил молча, Бык пыхтел так, что было слышно за квартал.

Хорошее утро

На ярмарку мы вкатились через задние ворота, потому что с главного входа печь не прошла бы — там уже стояли телеги торговцев и толпился народ.

Ярмарка жила. Даже в этот ранний час она гудела, дымила, шкварчала и орала на все голоса. Фудтраки работали с рассвета — над передвижными кухнями поднимались столбы дыма и пара, запахи жареного мяса, печёного хлеба и горячего сбитня мешались в воздухе в одно одуряющее облако. Торговцы раскладывали товар, покупатели толкались у прилавков, мальчишки-разносчики сновали между рядами с лотками на шее.

Нас заметили сразу.

— Слободские! — заорал мужик у крайней лавки, который жарил рыбу. — Слободские идут!

Головы разом повернулись. Люди отрывались от прилавков, от разговоров и смотрели, как мы тащим через ярмарку огромную каменную печь на колёсах. Наверное, зрелище было то ещё — четверо взмокших мужиков в канатах, пацан, который бегает вокруг и гладит купол, толпа детей с корзинами и три столичные барышни, которые семенят следом.

— Тимка! — крикнула торговка пирожками из ближнего ряда. — Тимка, держи, на удачу!

Она сунула ему горячий пирожок прямо в руку. Тимка на секунду отвлёкся от печи, откусил, прожевал и поднял большой палец.

— С капустой! Хороший!

— На удачу, ребята! — мужик протянул нам связку бубликов. — За Гришку! За вчерашнее! Мы тут все за вас болеем!

Матвей взял бублик, кивнул молча. Макар не взял — он не ел перед работой. Бык взял три.

Мы тянули печь мимо рядов, и ярмарка провожала нас криками и едой. Люди совали нам в руки пирожки, калачи, кружки со сбитнём. Хлопали по плечам и кричали «задай им, Тимка!». Женщина подошла и молча перекрестила печь — видимо, на всякий случай.

Вчера Гришка победил, и Слободка стала чем-то большим, чем район трущоб с дурной репутацией. Эти люди смотрели на нас и видели своих людей, которые вышли биться за них.

Я чувствовал это в каждом крике, в каждом пирожке, который совали в руки, в каждом взгляде. Они болели за нас не потому, что мы лучше готовили, а потому что мы были из того же низа.

У поворота к арене навстречу выбежали три нарядные девицы. Одну я узнал — дочка бондаря с посада, она приходила к нам в трактир на прошлой неделе. Две другие — незнакомые, но такие же звонкоголосые.

— Тимофей! — крикнула дочка бондаря и протянула ему что-то. — На удачу!

Даром оказалась алая, шёлковая ленточка, с бисерной вышивкой. Тимка взял её, посмотрел на девчонку — и покраснел. Тимка, мой дерзкий уличный кот, которого я ни разу в жизни не видел смущённым, стоял посреди ярмарки с ленточкой в руках и краснел так, что цвет лица сравнялся с ленточкой.

— Спасибо, — выдавил он.

Девчонки захихикали и убежали. Марфа за моей спиной что-то восторженно зашептала Ольге. Ольга фыркнула, а вот Наташка фыркнула куда как громче и окатила Тимку таким взглядом, что тот аж стушевался.

Он спрятал ленточку во внутренний карман кителя. Наташа хмыкнула ещё громче, затем подошла ко мне и тихо сказала:

— За вас болеет весь город, Александр. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, — она покачала головой, — ты не понимаешь. Я видела разные состязания и там всегда болеют за фаворитов, а тут люди болеют за вас, потому что вы свои. Вы стали своими для все державы. Это разные вещи.

Я посмотрел на неё. Наташа стояла рядом, прижимая рупор к груди, и глаза у неё блестели от восторга.

— Идём, — сказал я. — Арена ждёт.

Мы свернули за последний ряд павильонов, и впереди открылась арена уже наполняющаяся народом, хотя до начала оставался ещё час. Флаги хлопали на ветру. Солнце било в трибуны. Над входом висел транспарант с надписью «Великий Кулинарный Турнир. День второй».

Тимка остановился, посмотрел на арену. Улыбнулся своей бесшабашной улыбкой.

— Ну всё, — сказал он. — Поехали.

Печь ждала за кулисами, укрытая рогожей.

Мы затащили её в подтрибунный коридор, загнали в дальний угол и накрыли. Тимка сидел рядом на ящике и не отходил ни на шаг.

Трибуны заполнялись, гул проникал сквозь доски и отдавался в полу вибрацией. Народу пришло больше, чем вчера — после Гришкиной победы город гудел, и все хотели видеть, что будет дальше, поэтому многие вообще стояли.

Наташа заглянула в коридор.

— Готовы? Через пять минут начинаем.

— Готовы, — Тимка встал с ящика. — Печь когда?

— Когда объявят твоё имя, — сказал я. — Не раньше.

Наташа сообразила и расплылась в ухмылке.

— Шоу?

— Шоу.

Она умчалась, и через минуту её рупор ударил по арене.

— Дорогие гости! Второй день Великого Кулинарного Турнира! Этап — Дары Поля!

Трибуны взревели. Я подошёл к щели между досками и смотрел, как Наташка работает. Она уже уверенно держала арену в кулаке, без вчерашнего мандража.

— Судьи, прошу вас!

Феофан в своей тёмной рясе неторопливо вышел первым. Перекрестил арену и сел. Трибуны загудели здравницами. За ним Демидов. Он помахал людям рукой, сел и сложил руки. Последним вышел Лоран в своём безупречном камзоле и оглядел помост с привычным выражением человека, которого трудно удивить.

— Судьи на местах! — Наташа развернулась к правому выходу. — Встречайте мастеров! От столицы — хозяин южного огня, человек, который месит тесто так, что мука плачет от счастья! Лоренцо!

Лоренцо вылетел на помост, как пушечное ядро.

Южанин сиял, горел, искрил. Он выскочил к центру, раскинул руки и заорал в трибуны что-то по-южному, от чего нижние ряды захохотали, хотя вряд ли поняли хоть слово. Потом развернулся, поднял кулак над головой и пробежал так по кругу, заводя людей.

— Видите⁈ — крикнул он трибунам, тряся горшком. — Смотрите! Сегодня традиции юга покажут Северу как нужно готовить тесто! Лучший день в нашей жизни!

Трибуны заревели. Лоренцо поцеловал свои пальцы, послал поцелуй залу и начал раскладывать инструменты, напевая во весь голос.

Наташа хохотала в рупор.

— Видали темперамент, гости⁈ Южная кровь кипит! А теперь — от Слободки!

Она набрала воздух.

— Мастер тянутой лапши, ураган из муки и воды! Его тесто послушнее шёлка, а его руки быстрее ветра! Тимофей!

Тимка вышел из коридора, и его ухмылка была видна, наверное, с верхнего яруса. Белоснежный китель и такой бешеный огонь в глазах, что арена вспыхнула от одного его вида.