Если Бирду ему не врал, Валя и правда может не вырасти.

Он отогнал от себя эти мысли. Где его оптимизм?

Костёр догорал, приятно грея ему щёку. Валя сжал и разжал ладони: он понимал, что их всё ещё должно саднить, но нет. Как будто эхо боли долетало до него с опозданием, а в полёте размывалось и теряло желание иметь с ним дело.

А Вале хотелось её чувствовать. Так ярко, чтобы до пятен на внутренней стороне век. Чтобы дышать полной грудью и давиться яблоками, чтобы промокнуть под дождём, а дома переодеваться у батареи и кутаться в колючее полотенце, чтобы порез бумагой мешал жить целую неделю, а разбитые колени – месяц. И чтобы каждый раз чувствовать, чувствовать, чувствовать всем своим существом: это – настоящее.

Валя поднял руку и положил её себе на грудь. Сердце бьётся.

У него было время всё обдумать. Сколько именно, он так и не понял – оно ощущалось как-то странно. Но он был умным мальчиком.

Не бывает лесов без ветра. Особенно на Урале.

Валя зажмурился. Ни единого звука, кроме едва слышного треска костра. С тем же успехом он мог сейчас быть у Паши на заднем дворе, где у его мамы лежали камни.

Но ничего не изменилось. Лес, лес и лес.

Добро пожаловать в царство мёртвых.

В большей части мировых мифологий есть жизнь после смерти. Египтяне считали её основной, а земную – только предисловием. Скандинавы мечтали о смерти в бою, чтобы обеспечить себе место в Вальхалле. Им казалось, что там будет классно, если очень постараться.

А шумеры не хотели умирать. И древние греки. И многие, многие другие.

Побег от смерти – что может быть поэтичнее?

Валя медленно выдохнул. Грудная клетка опустилась под его ладонью.

Бирду сказал, что он попал сюда во плоти. Одиссей тоже живым приплыл в Аид. А потом вернулся оттуда и продолжил жить. И Орфей – без жены, зато с бьющимся сердцем.

И богиня Иштар.

У Вали билось сердце – даже здесь, даже сейчас, даже когда всё остальное в этом лесу казалось безжизненным и пустым. Съеденным термитами.

Он может не быть изобретательным, как Одиссей, талантливым, как Орфей или самой жизнью в виде человека, как Иштар. Но у него есть преимущество: он знает, что были прецеденты.

Ему нужно вернуться. И плевать, если ткань мироздания на это не рассчитана.

Он прорежет её острым камнем и зашьёт с другой стороны.

5. Перевод перевода перевода

Паша пропустил момент, когда Катя ушла: он спал. Прямо на столе. Вот только что слушал краем уха её негромкое размышление о школьной политике общения с журналистами и уже привычно пялился на телефон в ожидании звонка, как вдруг – очнулся один, с пледом на плечах.

Его разбудил стук дверь. Паша слез со стула, размял затёкшие конечности и пошёл открывать.

– Кто там? – на автомате спросил он.

– Ваша мама пришла, молочка принесла…

Паша отпер замок ещё до того, как фраза закончилась.

Перед ним стоял Шура – и один только звук его голоса уже снёс гору с Пашиных плеч. Если он ещё шутит, значит, пока что всё хорошо.

Или не всё, но хотя бы что-то.

– Привет, Цапля, – сказал он.

И только тогда Паша заметил его измученный вид.

Поисковая группа.

– Проходи, – сказал Паша и пропустил его вперёд.

Шура всегда носил одежду в кучу слоёв, даже когда на улице было тепло, как вчера утром. Теперь, с похолоданием, которое всё никак не хотело проходить, его наряд наконец-то оказался уместным. Почти.

Хотя не то чтобы Шуру когда-то волновала уместность. Он скорее ждал, что подстраиваться будут под него, чем наоборот. И, кажется, несмотря на яркие шмотки из азиатских магазинов, в Подгорске его особо не били.

– Есть торт, – сказал Паша. – Будешь?

– Да нет, я ненадолго, – ответил Шура и постучал его по спине. – Спасибо, спасибо, большое спасибо.

Паша осмотрелся и беспомощно развёл руками.

– Кофе, чай?

– Пакетированный?

– Да.

Шура махнул рукой.

– Лучше воду.

И так тяжело опустился на стул, что Паша подумал: подняться он не сможет. Как будто сверху на него давила вся усталость мира.

Паша метнулся за водой и уронил чашку в раковину, пока тянулся к фильтру. Грохот, наполнивший кухню, заставил их обоих подскочить. Назад он вернулся красный до ушей.

А Шура впервые на его памяти молчал.

– Сумасшествие, – сказал он после долгой паузы.

Паша дождался, пока он попьёт. Он и сам не заметил, как начал трясти ногой под столом.

– Расскажи мне всё. Пожалуйста.

Шура вздохнул.

– Ну, я для этого и пришёл. Ладно. Всё не так плохо, как кажется. Там было двадцать человек волонтёров за три захода. Это много. Мы его найдём.

Паша проглотил слова о несуществующих картах и шестидесяти километрах запутанных тоннелей. Не говоря уже об экспедиции. Шура помассировал переносицу.

– Мы там все скреплены между собой верёвками на карабинах, так что не потеряемся. И я минимум трижды видел, как со сталактита капает вода, а это уже большой плюс, согласись.

Шура точно знал, на что нужно обращать его внимание. Паша немного успокоился. Неужели его настолько просто прочитать?

Хотя кого он пытается обмануть.

– С нами даже ходит собака! – продолжил Шура. Он поелозил на стуле, словно сбрасывая с плеч громоздкую шубу, и в чём-то неуловимо человеческом наконец стал похож на себя. – Огромная такая овчарка, её специально тренировали искать пропавших в горах…

Пашино сердце воспряло вместе с уверенностью в Шурином голосе, но тут же опомнилось и осело назад.

– Если всё так прекрасно, почему его ещё не нашли? – спросил он.

Куча специалистов и волонтёров, источники света и звука, собака-искатель… И один мальчик со скорее всего раненной ногой, которого они не могут найти больше суток.

– Он же не мог далеко уйти?

Шура поджал губы, и Паша подумал: чёрт, только не плачь. Если ты заплачешь, значит, на самом деле надежды нет.

Но ведь он ещё жив.

– Я не знаю, – сказал Шура. – Честно. Прости. Я не знаю.

А раньше Паше иногда казалось, что Шура знает всё.

Он дотронулся до экрана телефона: пропущенных нет. Почему-то горло и грудь сковало слепой, отчаянной паникой.

– Вы же его ещё не нашли? – спросил он.

Шура нахмурился.

– Нет, я же так и…

– Но если бы нашли, ты бы рассказал? – настаивал Паша.

– Блин, конечно! – Шура помотал головой. – Нет, у тебя паранойя. Я, конечно, не сахар, но всё-таки не настолько садист.

Паша вздохнул и откинулся на спинку стула. Невыносимо болела спина.

– И выглядишь ты ужасно, – добавил Шура. – Собираешься в таком виде Валю встречать, когда он вернётся?

Он знал, что Шура сказал это, чтобы его подбодрить. Каким бы потрёпанным, неряшливым и помятым ни был его внешний вид, они оба понимали: Валя будет выглядеть хуже.

Паша представил, что будет, если его действительно найдут.

Когда. Когда, а не если.

– Ага, – невесело ответил он. Хотел придумать шутку, но смешно не выходило.

Его вытащат из пещеры на носилках, пристегнув ремнями по всему телу. Скорая уже будет ждать – она дежурит там весь день. Он будет обезвоженным, обессиленным, искусанным слепыми пещерными животными. И Валя – если он останется в сознании, а не отключится, как только увидит спасателей, потому что схлынет адреналиновый всплеск, – будет плакать. Без слёз, потому что в организме не будет лишней воды. Не потому что он нытик, конечно. Он не такой.

Валя, который однажды пришёл в школу с растянутой лодыжкой и никому об этом не рассказал – чтобы не волновались. Которого пришлось силой отправлять в медпункт. Который никогда не просил ни у кого списать домашку.

Который ненавидит быть «неудобным».

Но если то, что тебя ищут двадцать человек, а ждут ещё хрен знает сколько – это признак того, что ты неудобный, а не безумно значимый, то Паша не десятиклассник, а космонавт.

– Ты покраснел, – сказал Шура. – Надеюсь, у тебя не инсульт, а то первую помощь я хреново оказываю.