Паша досадливо поморщился. Он сам развёл спор у себя в голове, сам разозлился и сам же не смог его выиграть – потому что убеждать некого. От беспомощности хотелось драться. Или реветь. Или и то, и другое.

Валя будет чувствовать себя виноватым, потому что заставил всех переживать и шататься по пещерам круглыми сутками. Но это будет неправильно. Ему не за что себя винить.

Зато Паше есть.

– Мы его найдём, – ещё раз пообещал Шура. – А тебе надо поспать.

– Я уже выспался, – соврал Паша.

Шура цокнул языком, хлопнул себя по коленям и встал.

– А я – нет, – сказал он. – Пойду к себе.

Паша быстро кивнул, поднялся, чтобы его проводить, и даже запоздало сообразил предложить ему остаться здесь, чтобы не тратить время на дорогу, но Шура только фыркнул с привычными искрами смеха в усталых глазах. Он уже обулся и даже открыл дверь, когда вдруг сказал:

– Ты спрашивал, почему мы его ещё не нашли.

Паша весь обратился вслух. Казалось, от того, что Шура сейчас скажет, зависела судьба всего мира.

– Потому что наша собака не сработала.

– Это какая-то метафора? – не понял Паша.

– Нет, это буквально, – Шура покачал головой. – Она за весь день так и не взяла его след.

***

Валя воткнул палку в землю и вытер пот со лба.

Чёрт знает, сколько он уже этим занимался и зачем, но Валя решил довериться интуиции. Едва слышный внутренний голос нашептал ему прямо изнутри уха, что выход из царства мёртвых как-то связан с рытьём ям. Что ж. Ладно.

Нужно же с чего-то начинать.

Вале смутно казалось, что это имеет отношение к «Одиссее», но точнее сказать он не мог: читал давно, не перечитывал ни разу. Но там это точно сработало. Вот такая связь.

Так что он мысленно начертил прямоугольник в нескольких шагах от своего лапника и кострища, нашёл палку покрепче и начал копать. Не лопата, но сгодится же на какое-то время, правда?

Неправда. Чёртовы мёртвые сосны.

Земля была не просто сухой – в ней как будто вообще никогда не было воды. Зато были камни – в каком-то невообразимом количестве. Наверное, это особенность местного ландшафта. Очень неприятная, но что делать.

Валя взрыхлил почти треть намеченной земли, когда палка сломалась под его весом. Он зашипел от боли – потому что не рассчитал и со всей силы проехался по месту слома ладонью. Острые щепки безо всякой жалости вспороли кожу.

Кровь. Чёртовы мёртвые сосны.

Но тут он почувствовал боль. Всё ещё отголоском, а не настоящую, как будто воспоминание о падении с велосипеда: вспомнишь и поморщишься. Но она была. И Валя улыбнулся. Почувствовал себя сумасшедшим, но прекратить не смог.

Однажды в детстве они с Пашей наперегонки побежали до киоска со жвачками. Было весело и свободно. Паша крикнул: «Кто последний – тот лох!» А Валя наступил на шнурок, упал и разбил нос об асфальт. Паша не заметил, что его нет. Он добежал – первым, естественно, – победно вскинул руки в воздух и только потом понял, что всё ещё у киоска один.

Валя тихо всхлипывал, собирая кровь из носа в кулак. Паша быстро вернулся и помог ему подняться, а тот разревелся прямо посреди улицы.

– Ну ты чего? – спросил Паша, неловко хлопая его по спине.

– Я ло-о-ох… – прохныкал Валя.

Паша завис ненадолго, а потом рассмеялся.

– Да не лох ты, – сказал он. – Конкурс отменяется. Больно?

– Да… – Валя шмыгнул носом и поморщился: это он зря.

– Значит, ты ещё живой, – констатировал Паша.

Он, наверное, ждал, что Валя посмеётся, но тот только уставился на него не моргая. Тогда он услышал эту фразу впервые, но запомнил на всю жизнь. Если больно – значит, ещё есть чему болеть. Ему в тот день показалось, что это гениально. Он успокоился, и они всё-таки купили себе по жвачке.

Может, это и неправда. Говорят же ещё: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Он теперь знал, что это не так.

И всё-таки ему было больно. А что может быть живее?

В горле запузырился смех. С каким-то мазохистским удовольствием Валя сжал ладонь, чтобы выдавить побольше крови. Пусть течёт.

Капля упала в пыль, и она задымилась. Валя замер, а потом встряхнул кистью. Земля зашипела и начала проседать в местах, которых коснулись кровавые брызги. Валя запустил в неё руку, и она прошла без проблем. Почва сдулась в порошок, как мыльная пена.

Валя выдохнул смешок, потом ещё один – и расхохотался.

У Гомера это тоже было: кровавая жертва. А он и забыл, как всё было просто. Камни превращались в труху, кровь разъедала землю, как кислота. Дым клубился перед его лицом, забивался в ноздри, в лёгкие, под веки. Почему-то он пах кофе, гранатами и немного клубничным вареньем.

Смех перетекал в истерику, но кого ему тут стесняться? Пусть Бирду смотрит, если хочет, – ему всё равно. Сотрясаясь всем телом, Валя безотчётно вытер рукой лицо – и кожа окрасилась кровавой грязью. У него шла кровь, у него было сердце, и ему удалось размягчить эту чёртову проклятую землю.

А значит, хоть на что-то он был способен.

***

Несмотря на обещание Шуры, что скоро Валю найдут, потому что новую собаку вот-вот должны привезти из Челябинска, на следующий день ничего не случилось.

Праздники закончились, но школа отменила занятия. Пашина личка до сих пор разрывалась от сообщений. В какой-то момент он не выдержал и удалил почти все мессенджеры. Прошёл слух о том, что новая собака не только никак не помогла поисковой группе, но и провела двадцать минут, отчаянно лая во всех направлениях.

Уведомления предлагали ему посты с новостями каждые несколько минут. Катя с утра спросила, как он себя чувствует. На её сообщение Паша поставил дурацкую реакцию и выключил телефон.

Вчерашнее суетливо-любопытное настроение города сменилось на мрачное и тревожное, как воздух перед грозой.

Днём Паша снова поехал к музею. По сравнению со вчерашним, меньше стало и зевак, и журналистов. Он задумался, можно ли зевакой считать его самого.

Бабушки не было. Паша понимал, что она, скорее всего, пишет статью, но ему почему-то хотелось её увидеть. Он побродил вдоль ограждения, вернулся домой, прожил день в ускоренной съёмке, а на закате снова отключился на стуле.

Ему приснилось, что ничего не было, и экскурсия ещё идёт. Им всем так скучно, что глаза слипаются сами собой. Они вроде шевелятся, а вроде и нет. Экскурсовод открывает рот и закрывает, но не издаёт ни звука. Оглушительная тишина и неподвижность.

И тут – жизнь.

Валя выныривает из толпы и идёт в сторону соседнего зала. Он слегка пружинит на носках, здоров и доволен. Он улыбается. А потом замечает, что Паша на него смотрит, подмигивает и показывает язык.

А Паша срывается с места.

– Ты чего? – удивляется Валя. У него ямочка на одной щеке.

– Давай вместе, – выдыхает Паша. – Пожалуйста.

Валя смеётся, смеётся, смеётся…

А я тут одно место заметил… Хотел там немного полазить. Пойдёшь со мной?

А если не туда? Давай куда-нибудь ещё?

А куда?

Куда-нибудь. Подальше отсюда. Давай пойдём домой?

Валя больше не смеётся.

Но это не мой дом.

Почему?

Голова гудит, всё вокруг плывёт. Валя дёргает его за рукав.

Я очень хочу туда попасть.

Пожалуйста. Валь… Валь, не надо.

Ну Паш.

Если он туда попадёт, всё рухнет. Небо расколется и кусками упадёт на землю. Будет ураган или землетрясение. Будет очень плохо. И очень холодно.

– Паш?

Валя не отступит: что-то тянет его туда. Тонкая золотая нить.

Вспышка жёлтого.

– Пора.

Но это не Валин голос. Паша перехватывает его руку за запястье:

– Ладно, но я с тобой.

И Валя ведёт его вглубь музея. Через коридоры, от которых начинает тянуть льдом. Через толпу застывших в смоле посетителей.

К пещерам.

Вот она – щель. Она светится. Она сияет. Но её свет, как и Валино внимание, словно чёрной дырой затягивает в бездну.