Женщина коротко печально рассмеялась. В уголках глаз у неё проступили гусиные лапки, и вся она на секунду стала как будто моложе.

– И вот-вот лишусь работы, – сказала она и наконец-то заметила Пашу.

– Это мой внук, – представила его Евлампия Аркадьевна.

Женщина перевела взгляд с него на бабушку и обратно.

– Господи, – сказала она, и воцарилась ужасная, тягучая пауза.

Сложно было не запомнить школьника, который весь день скандалил с МЧС.

– Прости, что не уследили за твоим другом, – сказала женщина.

Паша не знал, что на такое отвечать.

Женщина представилась Любовью Андреевной, попросила охрану отодвинуть ограждение и под разочарованный гул репортёров провела их в музей. Паша отстранённо подумал, что его фотография скоро окажется во всех новостных пабликах города, но решил разобраться с этим позже – или не разбираться вообще.

Вместо того, чтобы повести их вглубь выставочных залов, Любовь Андреевна свернула в дверь с табличкой «Только для сотрудников» и, пропустив их вперёд, с мягким щелчком закрыла её за собой.

Кабинет был так завален папками с документами, словно кто-то только что перебирал их в спешке и панике. Любовь Андреевна нажала кнопку на чайнике, убрала папки с двух стульев и, собирая волосы в хвост, посмотрела на них усталыми глазами.

– Присаживайтесь. Чай, кофе?

– Мы здесь не за… – начал было Паша, но бабушка его перебила.

– Нам два чая: зелёных, неразбавленных и без сахара, но с вишней в коньяке, – сказала она.

Любовь Андреевна медленно опустила руки.

– Лампа, прости, но у меня нет…

И Евлампия Аркадьевна достала из кармана плаща коробку конфет.

– Есть, – сказала она. – И поговори с нами, Люба. По старой дружбе.

Если идти прямо по пещерам Кигальнуги, маршрут продлится всего четыре километра. Это сорок минут пути – час с учётом незначительных травм.

Но это – только если прямо.

Каждая пещера открывает доступ к ещё нескольким, от двух до четырёх. Первая экспедиция, отправившаяся туда ещё под руководством Сафина, заблудилась и двое суток бродила по ним в темноте, по десятку раз отмечая пройденные повороты и развилки, пока совершенно случайно не вышла к началу маршрута.

Если бы про это им рассказывали на экскурсии, они бы слушали гораздо активнее.

В какой-то момент Любовь Андреевна замялась и посмотрела на Пашину бабушку.

– Мне точно продолжать? – спросила она, глазами указав на Пашу.

– Детям врать нельзя, – с видом тибетского нравоучителя сказала бабушка и затушила вторую подряд сигарету.

Даже если правда им не понравится.

В общей сложности длина Кигальнуги оценивается более чем в шестьдесят километров. В общей – потому что точно измерить комплекс до сих пор не удалось никому. Поэтому карт нет в свободном доступе: в достоверном виде их просто не существует.

Паша конспектировал всё, что она говорила, и чувствовал, что только что съеденная конфета вот-вот попросится наружу, как будто кислота в его желудке вдруг стала радиоактивной. Он старался не думать ни о чём, только записывать, только отмечать важное, только подсвечивать надежду.

А выходило, что её почти нет.

Хорошая новость: там есть вода. Близость второй и третьей Шумги, Большого Киалима и других горных рек подразумевает наличие родников и грунтовых вод. Минимум в двух пещерах видели подземные озёра.

В двух. Из девяноста.

И это – плохая новость.

Если смотреть на схему Кигульнаги сверху, она будет выглядеть, как семейное древо, в котором почти каждая пара родителей – многодетные. Ходы в катакомбах различаются по ширине и дальности от поверхности, а некоторые вливаются в комплексы других гор, образуя одну из самых длинных в России пещерных цепей.

Это ловушка природы.

Паша прекратил записывать.

– И после этого вы перекрыли вход туда вытяжной лентой? – спросил он.

Он приехал сюда не злиться. Он здесь не для этого, – а чтобы получить информацию, которую больше негде найти. Успокойся. Успокойся.

– Мы собирались сделать там ещё один выставочный зал… – ответила Любовь Андреевна, и по ней было прекрасно видно: она знала, как глупо это звучит.

– Вы поставили дверь в комнате, в которой пьёте чай, но не у входа в грёбаный лабиринт?

– Павел, – сказала бабушка.

Паша её проигнорировал.

– К вам на экскурсии ходят детские сады. На его месте мог быть пятилетний ребёнок, вы это понимаете?

А оказался шестнадцатилетний. Которому кое-кто сказал вырасти.

Он всеми силами пытался взять себя в руки и смотреть на это со стороны, мыслить здраво, но после всего этого… Она ещё говорит ему: «Прости, что не уследили».

За твоим другом.

Во всём.

Этом.

Шуме.

***

Когда Валя был маленьким, папа однажды взял его с собой на работу.

– Только сиди в комнате и никуда не выходи, – говорил он, ведя по межгороду свою потрёпанную Ладу «Гранта» цвета химозного какао за шестьдесят рублей из автомата. – Там вокруг лес и волки. Волки кусаются.

Шестилетний Валя не отлипал от окна, восторженно разглядывая проносящиеся мимо деревья, остановки маршруток и идущие на обгон машины. Он никогда раньше не выезжал из Подгорска.

– Как в сказках?

– Да, только в сказках они выдуманные, а тут настоящие, – папа бросил на него взгляд через зеркало заднего вида. – Валька, сядь, пока меня гаишники не штрафанули.

Валя сел. Детское кресло было ему великовато, но он не жаловался. Он ехал путешествовать.

– В сказках волки злые.

– Ага, тут тоже, – папа постучал пальцами по рулю. – А ещё дяди злые. И тёти. Если будут стучать в дверь, никому не открывай.

– И тебе не отклывать?

– Валька, не тупи. Как дома, та же схема. Если рвутся, ори «пожар».

– Пожа-а-а-л… – послушно протянул Валя и вдруг снова вскочил.

– Валька, б… блин, сядь, а!

– Папа-папа-папа! – заголосил Валя, тыча пальцем в стекло.

Папа перевёл взгляд в нужную сторону.

– Хм, – выдал он через какое-то время.

А потом взглянул на часы, замедлил ход и припарковался на обочине.

– Хочешь посмотреть?

С восторженным визгом Валя вылетел из машины и остановился у самой кромки леса. Трепет переполнял всю его маленькую детскую фигурку.

Лес был ненастоящий. Настоящий был до этого: зелёный, яркий и красивый. Там везде стояли знаки, что можно увидеть оленя, и плакаты, чтобы люди тушили костры. А с этим что-то было не так.

Папа заглушил двигатель и вышел из машины. Валя поднял голову и увидел папино лицо – высоко-высоко, среди верхушек деревьев. Вот такой тогда был папа: крутой и гигантский, как великан.

Валя тоже таким будет, когда вырастет.

– Это мёртвый лес, – сказал папа. – Его съели термиты.

– Мёлтвый лес… – повторил Валя. Деревья смотрели на него пустыми глазницами-дуплами. Они были тонкие и ломкие, и некоторые, упав, ложились на остальных и подняться обратно уже не могли. – А кто такие телмиты?

– Это такие жуки, – объяснил папа. – Они едят древесину.

Потом они сядут в машину и поедут дальше. Папа скажет, что они едут на турбазу («А кто такая Тулбаза?») и вечером будет играть музыку, чтобы дяди и тёти танцевали. А Валя будет лежать на кровати в номере, зачарованно трогать красивое одеяло в цветочек и слушать папины «туц-туц-туц» и «я не вижу ваших рук!», глухо слышные из окна.

И думать о лесе.

Потому что они уедут, и Валя вырастет, и папа вернёт его в Подгорск. А лес будет всегда. Мёртвый лес, который съели термиты.

Вот где он это видел. Вот где он был теперь.

Дерево прямо перед ним сломалось вдвое, как полая тростинка, и запуталось в стволах соседей. И правда сосны. В мыслях всплыл голос географички: «В горно-лесной части Челябинской области преобладают хвойные леса…»

Воздух был сухим и пыльным. Земля под его ногами – тоже. Валя неловко перебрал пальцами босой ноги и почувствовал неприятные уколы пожелтевших опавших игл. Они искололи его ступню в десятках мест, но Валя с ужасом осознал, что не ощущает боли.