Он один непонятно где, понятия не имеет, что делать дальше, на нём только один сланец, а рогатый парень сказал, что он умер.

– Ау-у-у! – крикнул Валя.

Где-то вдалеке на это надсадно отозвалась птица, а потом снова воцарились тишина и безветрие.

«Расслабься и наслаждайся смертью», вспомнил Валя, и по его загривку побежали мурашки.

В лесу начинало темнеть.

3. Лес без ветра

Паша не вышел из комнаты, а вывалился: ему казалось, ещё секунда – и он кого-то ударит. С учётом того, что выбор и так был невелик, этим кем-то могла оказаться Любовь Андреевна.

А в музее было ещё холоднее, чем на улице.

Он прислонился к стене. Дыши. Успокойся. Она была такой ледяной, что он чувствовал это даже через толстовку. Холод оседал в скелете, смешиваясь с костным мозгом. Если двинется, расколет его на льдинки.

Дверь открылась и закрылась, – он даже не обернулся. Бабушка остановилась рядом с ним и отпила чай из картонного стаканчика. В её руках он выглядел неуместно. Ей бы больше подошёл императорский фарфор.

Она его не торопила, а Паша пытался справиться с ощущением, что у него на груди сидит и не даёт ему дышать тяжёлый таёжный зверь.

Бабушка снова глотнула чай.

– Не хочу читать тебе мораль, – сказала она, – но мне только что звонила твоя мать.

Паша что-то неразборчиво промычал.

– Ты ведь знаешь: если она мне звонит, это крайняя мера. Почему ты не сказал ей, что едешь в музей?

– Потому что это было очевидно, – наконец-то выдохнул Паша. – Я бы в любом случае поехал.

Бабушка вздохнула, отдала стакан ему в руки и достала из кармана сигареты.

– И откуда в тебе мои гены? – спросила она, щёлкнула дорогой зажигалкой и прикурила сигарету прямо под знаком «не курить».

Паша усмехнулся. Зверь размял лапы, зевнул и спрыгнул с его груди, оставив только воображаемый запах палёной шерсти.

– Тебе нужно ещё что-то спрашивать?

Паша помотал головой. У него был список вопросов, который он прокручивал в мыслях по дороге: крутость спусков, опасность ближайших пещер, живут ли в них летучие мыши и каковы вообще масштабы катастрофы. Всё это улетучилось – вместе с его желанием общаться с этой женщиной.

Она не расскажет ему ничего по-настоящему полезного. Она ничего не знает.

Бабушка размяла запястье с сигаретой.

– Тогда пойдём.

– А тебе не надо..?

– Я уже попрощалась. Ничего не забыл?

Паша покачал головой. У него с собой ничего и не было: только блокнот с карандашом и мятая сотка в кармане на проезд.

– Вот и правильно. Никогда не бери больше вещей, чем сможешь унести, выбегая из подсобки в истерике.

– Я не в истерике, – сказал Паша и вдруг забыл всё, чем собирался продолжить мысль.

Из глубины музея вышел Дамир.

Евлампия Аркадьевна проследила за его взглядом и вопросительно вскинула бровь.

– Твой друг?

– Да… Бабуль, я на минутку, ладно?

Она махнула рукой, и сигарета прочертила полукруг в воздухе горящей оранжевой точкой.

Бутылка воды дрожала у Дамира в руках. Он выглядел ужасно – примерно как человек, который только что шарахался по бесконечным пещерам в кромешной темноте.

Ах да.

Заметив Пашу, он побледнел ещё сильнее, а Паша хотел спросить, что там происходит, как продвигаются поиски и получается ли у них хотя бы что-то, но не смог даже открыть рот. Во второй раз за две минуты все заготовленные вопросы испарились из его головы. Журналиста бы из него не вышло.

Они смотрели друг на друга молча, и до Паши внезапно дошло, что глаза у Дамира красные совсем не из-за бессонной ночи.

– Прости, Паш, – сказал он и вытер ладонью влажные ресницы. – Я больше не могу… там находиться. Я просто не могу.

Паша не ответил. Дамир – тот самый Дамир, который на осеннем матче чуть ли не в одиночку разгромил команду из Златоуста, а неделю назад за шкирку вывел из спортзала семиклассника, который травил мальчика помладше, – сжал на прощание его плечо и пошёл в сторону выхода. Его силуэт в свете внешнего мира казался нарисованным тушью.

У Паши пересохло во рту. Он обернулся на шаги и оказался лицом к лицу с тем же спасателем, с которым общался вчера. Тот устало смотрел Дамиру вслед. На его усах и висках осели влажные капли.

– Пустите меня вместо него, – попросил Паша.

По сравнению со вчерашним, он чувствовал себя маленьким и слабым. Весь воинственный настрой остался снаружи. Его унесли холодные камни и зелёный чай.

Но Валя был в пещерах. И у него никто не спрашивал, может ли он всё ещё в них находиться.

Спасатель посмотрел ему в глаза.

– Нет, – чуть ли не по буквам произнёс он.

И ушёл назад, оставив Пашу с пустым картонным стаканчиком, блокнотом в кармане и самым стыдным чувством на свете.

Облегчением.

– Пойдём, – сказала бабушка и мягким движением потянула его к выходу за локоть. – Нам пора.

Паша позволил себя увести. Ступенька за ступенькой спустить по лестнице, огибая раздражённых журналистов. Даже усадить в машину.

Шестьдесят километров, девяносто пещер и сорок минут – но это только по прямой.

Если долго смотреть в бездну, бездна посмотрит в ответ.

– Хочешь совет от старой мудрой женщины? – спросила бабушка.

Паша ехал с ней в обратную от музея сторону и при каждом дорожном ухабе бился виском об оконное стекло, но упорно не менял позу.

– Ты не старая.

– Скажи ещё, что не мудрая.

Паша выдохнул смешок.

– Ну?

– Если тяжело, подумай о чём-то другом. Самоедство до добра не доведёт и никому не поможет. Включая Владимира.

– Валю.

– Включая Валентина.

Паша закрыл глаза. В бабулиной машине пахло вишней и гранатами. В какой-то момент жизни, ещё до Пашиного рождения, она сделала эти оттенки красного частью личного бренда.

– У тебя крутая машина.

– Ох, Павел, – бабушка расплылась в улыбке.

Самые счастливые воспоминания из раннего детства у Паши были о поездках на этих бордовых «жигулях». Они случались редко, но каждый раз запоминались надолго – как молочный коктейль на Дне города или последние минуты перед Новым годом.

– Я на этой машине в девяностых уезжала от бандитов по свежезасеянному полю, – пустилась в воспоминания бабушка.

Паша устроился поудобнее, чтобы её видеть. Она вела машину одной рукой, второй непрерывно стряхивая пепел с сигареты в окно.

– А уж как я твоего деда на ней везла до Байкала! О, вот это был отпуск, вот что я тебе скажу. Три дня в дороге, а он мне всё песни пел…

Начала сказываться почти бессонная ночь. У Паши слипались глаза. В детстве он боготворил её умение рассказывать истории: будучи взрослой, которую он видел реже всего, она была для него и зубной феей, и Снегурочкой, и Дедом Морозом. Каждая её байка обрастала в его мыслях волшебством и отвагой, особенно – когда он рассказывал о ней…

Вале.

– …И вот мы въезжаем на заправку, а за нами всё гонится эта бешеная собака…

Как же пахнет гранатами.

– …А он берёт и кидает в меня камень! Согласись, вот уж неандерталец. Не знаю, что бы я с ним сделала, если бы он повредил фару…

– Бабуль, – перебил её Паша.

Она, не отрывая глаз от дороги, кивнула ему подбородком: слушаю.

– Думаешь, его спасут?

Бабушка вздохнула и затянулась ставшей изрядно короче сигаретой.

Детям врать нельзя, да?

– Думаю, если вещи, находящиеся вне сферы нашего влияния. Ему понадобится удача, мозги и выдержка. Если всё это у него есть, шансы будут только расти.

Паша снова отвернулся к окну. Лес, лес и лес.

– Мозги и выдержка точно есть, – сказал он.

Насчёт удачи он не был уверен.

Его район состоял из старых-старых частных деревянных домов. Почти у всех были огороды и сады, часть их соседей выращивала кур, а у пожилой женщины в конце улицы даже жила корова. Дом Пашиной семьи тоже была старым и деревянным, но в общее настроение всё-равно почему-то не вписывался. Деревом от него пахло, а вот старостью – уже нет.