Только после третьей чаши «крокодильего хвоста» торговец курений унялся, умолк и извинился, если в отчаянии сказал что-нибудь недоброе о фараоне.

– Но, – добавил он, – я надеялся, что царица Тейя, умная женщина, будет держать сына в руках, жреца Эйе я тоже считал неглупым человеком, а они только и думают, как бы свергнуть Амона, и позволяют этому безумцу все его сумасшедшие капризы. Бедняга Амон! Обычно мужчина умнеет, разбив горшок с женщиной, но Божественная супруга фараона, эта Нефертити, думает только о своих нарядах и непристойных фасонах. Хотите – верьте, хотите – нет, женщины при дворе обводят свои глаза зеленым малахитом и ходят в бесстыжих платьях с разрезами от пояса донизу, обнажая перед мужчинами свои пупки.

Каптаху стало любопытно, и он сказал:

– Такого фасона я не видел еще ни в одной стране, хотя встречал всякие чудеса, особенно в женских нарядах. Ты в самом деле хочешь сказать, что они обнажают свой срам, даже царица?

Торговец курениями оскорбился и отвечал:

– Я благочестивый человек, у меня жена и дети. Я не опускал глаз ниже пупка и тебе не советую этого делать.

Мерит резко вмешалась в разговор:

– Это язык у тебя бесстыжий, а не новые фасоны, в которых летом прохладно и которые утверждают в правах женскую красоту, если у женщины красивый живот и неумелая повитуха не испортила ей пупок. Ты мог бы совершенно спокойно опустить взгляд, ибо под открытым платьем на нужном месте есть узкая набедренная повязка из тончайшего льна, которая не оскорбит взгляд даже самого благочестивого человека, если только женщина позволяет тщательно выщипать волосы, как это делают все высокородные.

Торговец курений хотел возразить ей, но третья чаша напитка оказалась сильнее его языка, поэтому он опустил голову на руки и горько оплакал наряды женщин при дворе и несчастную судьбу оставшихся в Пунте египтян. Зато в разговор вмешался старый жрец Амона, его толстое лицо и выбритая макушка лоснились от благовонного масла. Возбужденный напитком, он стукнул по столу и громко крикнул:

– Это уж слишком! Я не говорю о женских нарядах, ибо Амон одобряет любые одежды, лишь бы человек в праздничные дни одевался в белое – ведь кто угодно с удовольствием поглядит на пупок и круглый животик красивой женщины. Но если фараон, ссылаясь на несчастную судьбу моряков, хочет прекратить доставку всех душистых пород деревьев из Пунта, то это уже слишком, ведь Амон привык к их нежному аромату. Не сжигать же нам жертвоприношения на костре навоза! Он нарочно нам досаждает, и я не удивлюсь, если каждый порядочный человек плюнет после этого в лицо тому, кто рисует на своей одежде символ жизни – знак того проклятого бога, именем которого я не хочу пачкать свой чистый рот. Истинно говорю, я оплатил бы не одну чашу этого напитка для того человека, который пошел бы сегодня ночью в известный всем храм и справил там свою нужду в алтаре, ведь это открытый храм, там нет стен, и сообразительный человек легко обманет стражей. Клянусь, я и сам бы это сделал, не мешай мне мое достоинство и не пострадай от этого честь Амона.

Он вопросительно огляделся, и немного погодя к нему подошел человек со следами чумы на лице. Они начали шептаться, жрец заказал две чаши «крокодильего хвоста», после которых чумный громко заговорил:

– Честное слово, я это сделаю, и не ради золота, которое ты мне сулишь, а ради собственных Ка и Ба. Я, конечно, совершал грешные поступки; если понадобится, и теперь не побоюсь перерезать человеку глотку от уха до уха, но я всегда верю в то, чему учила меня мать, и поэтому мой бог – Амон, я хочу заслужить его одобрение прежде, чем помру, чтобы не вспоминать свои черные дела всякий раз, когда у меня болит живот.

– Клянусь Амоном, – сказал жрец, все более пьянея. – Ты сделаешь благое дело, за которое тебе многое проститься, а если суждено будет пострадать во славу Амона, сразу окажешься в Стране Заката, пусть даже тело твое сгниет на стене. Моряки, которые погибают, добывая для Амона благородное дерево и ароматные курения, тоже попадают прямо в Страну Заката, не хлюпая по болотам подземного царства. Фараон – преступник, когда он запрещает морякам тонуть ради Амона. – Тут жрец стукнул по столу чашей, сделанной из раковины, обернулся к посетителям кабачка и крикнул:

– Как жрец четвертого класса я имею право запереть или выпустить все ваши Ка и Ба. Клянусь, что каждое деяние, совершенное в честь Амона, простится вам, пусть это будет убийство, истязание, кража или изнасилование, ибо Амон глядит в сердца людей и оценивает их поступки по тому, к чему стремилось их сердце. Идите, спрячьте оружие под плащами и…

Крик жреца вдруг оборвался, и слова застряли у него в горле – это хозяин спокойно подошел к нему и так ударил его кожаной дубинкой по темени, что тот обмяк и уронил голову на колени. Все вскочили, чумный выхватил из-за пояса нож, но кабатчик, не моргнув глазом, объяснил:

– Я сделал это ради Амона и поэтому заранее прощен; когда жрец придет в себя, он первый это подтвердит, ибо, хотя он действительно говорил от имени Амона, одновременно в нем говорил и «крокодилий хвост», поэтому он кричал слишком громко, а кричать и шуметь здесь могу только я. Если вы люди умные, то, надеюсь, понимаете, что я имею в виду.

Все согласились, что слова хозяина справедливы. Чумный стал приводить в чувство жреца, а некоторые посетители торопливо выскользнули вон. Мы с Каптахом тоже решили уйти, и в дверях я сказал Мерит:

– Ты знаешь, что я одинок, но глаза твои мне признались, что и ты тоже одинока. Я много думал о твоих словах, сказанных мне однажды, и надеюсь, что для одинокого человека ложь действительно иногда слаще правды, если его первая весна уже отцвела. Поэтому мне хочется увидеть тебя в таком новом летнем наряде, о котором ты рассказывала, ведь ты красива и длиннонога, и тебе, наверное, не придется стыдиться своего живота, когда я пойду рядом с тобой по Аллее овнов.

Мерит уже не сняла мою руку со своего бедра, а слегка ее пожала, сказав:

– Может быть, я так и сделаю.

Но радость от ее обещания сразу истаяла, едва я вышел на жаркую вечернюю улицу, там мне снова стало грустно, и откуда-то издалека, с реки, донесся одинокий голос двурожковой тростниковой флейты.

А на следующий день вместе с воинским отрядом в Фивы вернулся Хоремхеб, но, чтобы рассказать об этом и о многом другом, мне придется начать новую книгу. Здесь хочу лишь упомянуть, что, врачуя недужных, я тогда дважды вскрывал череп – больному старику и бедной женщине, которая считала себя великой царицей Хатшепсут. Они оба остались живы и совершенно излечились, что очень порадовало меня как врачевателя, но думаю, что женщина была счастливее, воображая себя великой царицей, чем тогда, когда здоровье вернулось к ней.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Свиток десятый

НЕБЕСНЫЙ ГОРОД

Синухе-египтянин - pic_10.png