— Меня никто и не учил по-настоящему. Всё, что я знаю о культивации, я взял из свитков, фресок и от одного очень странного старика с водопада. Ни в одном свитке про разговоры головой строчки не было.

— Потому что этому учит в первый год, любой наставник, в любой секте, и в свиток такое никто в здравом умен не запишет, как никто не пишет, что дышать надо носом, — старик вздохнул с таким чувством, что у меня заныло в груди. — Хотя мир ваш с тех пор изрядно обмелел, так что, может, у вас и учить стало некому. Толкни каплю энергии наружу и вложи в неё суть. Смысл, а не слово. Тот, кого учили принимать, примет и поймёт, даже если своей силы у него капля. Зверь без выучки не разберёт. Воды в морях у тебя на донышке, но на разговор хватит.

Каплю наружу и вложить смысл. Легко ему говорить.

Прикрыв глаза, я спустился мыслью к первому морю, чтобы зачерпнуть с самого дна. Энергия отозвалась вяло, как застывшая смола, но поднялась. Я собрал её в ком размером с горошину, вложив внутрь самое простое, что смог придумать. Ты меня понимаешь? Само ощущение вопроса, то, с каким лицом его задают. С этим ощущением я толкнул горошину в сторону шара.

Горошина ушла и на полпути похудела вдвое. Больше половины растаяло в воздухе, точь-в-точь как сила кристаллов, а до мохнатого добрался жалкий огрызок.

Но огрызок дошёл.

Шар подскочил. Все четыре лапы оторвались от камня разом, туша шлёпнулась обратно, и нос уставился на меня с таким изумлением, что оно читалось даже сквозь шерсть. Затем последовал толчок в ответ. Прежний, пустотный, непонятный.

— Ближе, — сказал Вульфрам. — Здесь всё съедает расстояние.

Я встал, шагнул раз, другой. Оставив между нами пару метров, толкнул второй посыл, крупнее прежнего, с нажимом. Я тебя не понимаю. Говори иначе.

Шар замер.

Тогда ударило. Шар бросил эксперименты с Пустотой и для ответа он перешёл на духовную речь. Вместо глухого толчка пришла широкая тёплая волна из той же энергии, что и мой посыл, только собранная куда аккуратнее. Войдя в меня, она развернулась смыслом, который мозг тут же переложил на слова, потому что иначе он смыслы обрабатывать не умел.

«Наконец-то до тебя докричался!»

И следом, отдельно, как приложение к письму, пришло раздражение. Чистое, концентрированное. Так раздражается человек, который полчаса стучит в окно, а хозяин внутри беседует с котом.

Я сел обратно на валун. Рид посмотрел на меня, потом на шар и фыркнул.

— Он говорит, — сообщил я коту. — И, кажется, давно.

Дальше пошло легче. Оказалось, что первую попытку шар сделал ещё когда я вертел в руке рыбу, вторую, когда ставил перед ним миску, и обе они прошли сквозь меня, как ветер сквозь сетку. Его Пустоту я слушать не мог. Зато духовную речь, ту самую, которой, по словам Вульфрама, пользуются все нормальные практики, он знал и, кажется, слегка презирал. Смысл, который он в неё вложил, ощущался как «ваш верховой лай». Верховыми, насколько я понял, здесь звали тех, кто приходит сверху.

«Ты глух к Пустоте, как все вы. Зато еду делаешь так, что за три гребня пахнет. Я думал, ты Красных приманиваешь, а ты просто ел».

Красные. Смысл пришёл с картинкой, размытой, но узнаваемой: рогатые силуэты на фоне багрового зарева и запах горелого мяса. Красная воронка за хребтом. Ну конечно. Демоны. Здесь их звали иначе, но рожи точь в точь, что у каменных изваяний.

Каждый такой посыл стоил мне глотка из моря, а море и так едва прикрывало дно. Хорошо хоть от ужина туда что-то капало. Я решил беречь силу, поэтому перешёл к вопросам по существу.

— Ты кто? — спросил вслух и толкнул следом смысл вопроса. Голосом я говорил по привычке, а горошину энергии отправлял вслед за словами.

«Живу здесь. Мы живём здесь. Давно».

— Давно это сколько? Сто лет, тысяча?

Шар задумался. Потом волна пришла целой вереницей, и я едва успевал перекладывать её на слова.

Сначала был верх. Мир над миром, где камень висел слоями, как полки в шкафу, а между слоями лежала пустота, и этой пустотой они дышали. Они пили её, как я пью воду, и растили на ней всё, что у них росло. Потом верх треснул. Отчего, шар не знал, никто из живых не знал, в памяти его народа на этом месте зияла дыра. Мир разошёлся на куски, и один кусок, с предками шара на спине, полетел вниз. Долго. А потом ударился.

Ударился о нижний мир. О наш. Тут картинка стала подробнее, потому что её, видимо, пересказывали из поколения в поколение: у падающего куска была своя защита, что-то вроде скорлупы из пустоты, а у нижнего мира своя, сеть из узлов и нитей. Столкнувшись, две защиты заклинили друг друга, как шестерни, так что в месте удара образовалось вот это место. Осколок верхнего мира застрял в ране нижнего, которая с тех пор не закрылась. Один её край выходил наверх, к моим горам и дальше к городу. Другой открылся в третий мир, откуда потом полезли Красные.

Челюсть у меня медленно поехала вниз. Стоп. Это что же получается?

Звезда. Та самая, про которую рассказывал Кевин на причале. Упала ночью, раскололась о горы, три дня трясла округу и повернула реку. Город назвали в её честь. Из неё потом лезли демоны, пока Ключник не запечатал пролом. На этой печати теперь стоит весь Полуночный Раскол. Получается, Кевин ошибался. Это была не звезда а целый кусок другого мира и его жильцы до сих пор здесь живут.

Старик Звездочёт показывал мне другую картинку: Провал как осколок Мировой Раны, отломившийся во время войны с демонами. Может, дыра от чужого дома как раз и стала тем местом, где спустя века лопнуло небо. А может, старик видел только следствие и принял его за причину. Спросить было не у кого.

«Верховые приходят редко, — продолжал шар. — Прыгают сверху и разбиваются. Почти все. Красные приходят всегда. Из красного зева. Их слишком много, им нет конца. Их старшие ушли наверх воевать. Они там сгинули, поэтому из зева лезет мелочь, зато лезет без перерыва. Они охотятся на нас: мы им еда и дверь».

— В смысле дверь? Куда дверь?

«Мы держим Пустоту. Они хотят её забрать».

Забавно выходило. Для меня и моих кристаллов Пустота работала растворителем, а для демонов была необходима. Странно все это…

Уточнять я не стал: я и так ловил в лучшем случае одно слово из трёх. Зато понял главное: народ шара сидит в этой дыре тысячи лет, сверху к ним падают редкие самоубийцы вроде меня, а снизу непрерывным потоком идут демоны, которым дорогу наверх закрыл Ключник. Печать, спасшая мой город, заперла этих ребят в одной комнате с адом.

— Вульфрам, ты про верхние миры слышал?

— В трактатах писали, что они где-то есть, — отозвался старик. — А вот что они падают кому-то на голову, ни в одном не писали. Хозяин, спроси его про Пустоту. Мне надо знать, как они её покорили.

— Погоди ты со своей Пустотой. У меня вопрос поважнее.

Я собрал каплю силы и вложил в неё всю настойчивость, какая поместилась.

— Выход отсюда есть?

Ответ вернулся сразу, коротко, словно удар наотмашь.

«Нет».

— Я не верю. Красные поднимались в мой мир. Их видели, с ними воевали. Раз они выходили, значит, выход существует.

«Выходили». Смысл пришёл с картинкой, от которой я пожалел, что поужинал: круг из тел, кровь, стекающая в борозды, и рябь над ней, в которой открывалась дыра. «Резали пленных. Много. На крови поднимались. Потом верховые закрыли крышку, и дыра стала требовать куда больше крови. Теперь она съедает больше, чем они могут дать. Красные пробовали. Красные больше не могут».

— И что, совсем никак?

Шар помолчал. Потом ответ пошёл медленно и тяжело, он тащил его откуда-то с самого дна своих мыслей.

«Одна дорога. Стать Пустоте своим. Взять её в себя так, чтобы она жила в тебе, как кровь. Тогда дыра тебя не жрёт, потому что ты ей свой, и ты идёшь через неё, куда хочешь. Так делали старые. До падения».

— Ну а после-то что?

«После никто. Старые умерли вместе с верхом. Мы помним, как начать. Мы забыли, как дойти».

Так. Переводим на человеческий. Вместилище для Пустоты в теле, сродниться с ней. Речь шла о ступени, об уровне, о каком-то этапе культивации, который у них считался вершиной, а у нас про него даже слухов не ходило. Заложение Основ? Или сразу пятая ступень? Шар моих слов не знал, а я его. Одно я понял точно: дорога существует, пусть по ней тысячи лет никто и не ходил.