У меня было двадцать три штуки. Семнадцать взрослых и шесть мелких, которые я и за половину-то считал с натяжкой. Натерев взрослый корень, я получал горсть стружки. После чего она пять минут мокла в миске и превращала воду в кисель, которого хватало на десяток замесов, если капать по полторы капли на ложку стружки и не жадничать. Один замес давал восемь оладий, то есть четыре порции. Итого один взрослый корень кормил сорок человек, а всего запаса, с мелочью выходило около восьмисот порций, если ученики сегодня ничего не угробят.

Ха. Если…

На обычный день после открытия я закладывал шестьдесят порций. Полтора корня в день, почти две недели запаса. За это время обойду охотников, узнаю их цены и начну покупать корень без новых вылазок.

Завтрашний день в мои расчёты не входил: на открытии я собирался обслуживать очередь до последнего клиента, чтобы узнать, сколько Грот готов съесть. Ради этой цифры придётся потратить гораздо больше корней.

Обычных продуктов после недельной закупки стражи хватало и на сегодняшние пробы, и на завтрашнее открытие, а дальше с ними проблем не было. Выбранные мной для гоовки клубни продавались на каждом углу по два жетона за целую корзинку. Пока я не договорюсь о новых поставках корня, объём торговли в любом случае придётся ограничивать. Правда я всё же рассчитывал, что после сегодняшнего дня городские власти и охотники будут посговорчивее и не станут гнуть цены.

Ладно. Сначала экзамен.

Сегодня ученики пришли раньше обычного. Рокан дожёвывал кусок гриба, а остаток держал в руке. Бурти, притащив дощечку с угольком, положил её рядом со своим горшком. Тэй’ла молча встала к плите и ждала.

— Один раз показываю от начала до конца, — сказал я. — Потом руки за спину. Вы всё это видели, поэтому смотрите на то, что я делаю, когда что-то идёт не так.

Полный цикл готовки я показал без спешки. Натерев клубень, отжал стружку в кулаке, пока с неё не перестало капать. На каждые две ложки добавил по три капли вытяжки и посолил перед самой жаркой. Потом смазал горячий камень маслом из семечек, выложил ложку с горкой и одним движением прижал массу.

Пока первая партия схватывалась, растёр в ступке калёные семечки для первого соуса, размял ягоды для второго и развёл водой рубленую квашеную зелень для третьего.

Бурти скрёб угольком по дощечке, Рокан чертил ногтем на ладони, а Тэй’ла следила за краем оладьи и моей рукой над плитой, считая вместе со мной до трёх.

Готово. За полчаса — восемь оладий и три соуса. Я убрал руки за спину и отошёл к стойке.

— Ваша очередь. Каждый делает по замесу сам, и готовит от чистки клубня до соуса. А я стою здесь и принимаю вашу работу.

Первым взялся Рокан. До готовки у плиты он всё делал правильно.

А вот дальше начались проблемы… Выложив на камень оладью размером с ладонь, он тут же добавил вторую, а следом третью. На каждую ухнул несколько ложек массы, опустошив миску. Снизу оладьи уже чернели, а в толстой середине оставалась сырая стружка.

— Стоп. Что не так?

Рокан посмотрел на плиту.

— Толстые.

— Почему толстые?

— Быстрее же. — Он помолчал. — Думал, так быстрее.

— Один замес рассчитан на четыре порции. У тебя из него вышло три оладьи. Снизу они уже сгорели, а внутри остались сырыми. Из таких оладий Пустота почти не усвоится. Соскребай и делай заново.

Целый замес с вытяжкой в мусор. Из него можно было сделать четыре порции. Брак я вроде бы учёл, но из запаса уже мысленно продал каждую порцию. Значит, просчитался я, а Рокан лишь показал, где именно.

Бурти ошибся по-другому.

Он тёр медленно, отжимал стружку, пока не переставало капать, и солил перед самой жаркой. Вытяжку капал на глаз, щедро, потому что «так точно будет держаться». Оладья держалась. Середина у неё вышла резиновой, край жёстким, и Тэй’ла с трудом переломила её пополам. Рид понюхал подсунутый кусок, потрогал лапой и ушёл на другой конец стойки с оскорблённым видом.

— Ты только что сделал подошву, — сказал я. — Вкусную, соглашусь. Но местным её жевать до вечера. Сколько капель на ложку?

— Я… две с половиной. Наверное.

— Полторы. Не «наверное», а полторы. Переделывай.

Второй замес ушёл следом за первым. Я стиснул зубы. Злился я на себя: сам отправил их на экзамен без запаса на ошибки. Втянув голову в плечи, Бурти потянулся к тёрке.

Обиднее всех вышло у Тэй’лы.

Она правильно сделала все подготовительные этапы. Но решила, что что большая плита выдержит две небольшие партии сразу, Тэй’ла выложила по четыре оладьи слева и справа почти в один момент. Пока она возилась с левой, правая подгорела. Бросившись спасать правую, она упустила и левую. Восемь оладий с чёрным боком лежали рядком. У меня дёрнулся глаз.

— Я успевала, — послала она с нажимом.

— С одной партией ты успевала. За двумя не уследила. Еда для четырёх человек превратилась в уголь. Снимай.

Сняв оладьи с плиты, она молча сбросила их в миску для отходов.

К полудню я потерял три замеса вместе с тремя дозами вытяжки. Это двенадцать порций, пятая дневного объёма. Стоя у стойки и держа руки за спиной, я подсчитывал цену каждой ошибки. На моей московской кухне стажёр в первый день мог запороть кастрюлю бульона, и это стоило дневной выручки одного столика. Здесь на каждый испорченный замес уходила часть корня, который обошёлся куда дороже обычных денег.

И всё равно я не вмешивался. Возьму сейчас лопатку, и завтра они снова не смогут готовить без меня. А мне нужно было, что бы они начали готовить сами и как можно быстрее. Так что, улыбаемся и пашем…

После обеда они впервые начали исправлять друг друга без моих подсказок, и я едва это не упустил этот момент.

Натирая клубни для следующего замеса, Рокан покосился на Бурти, который налил воду в миску и потянулся к стружке корня, и буркнул:

— Ты воды много налил. Кисель жидкий выйдет.

Осмотрев миску, Бурти слил лишнее и только потом добавил стружку. Через пять минут процедил вытяжку. Когда Тэй’ла потянулась выложить вторую партию, Бурти, отмеряя соль, толкнул её локтем: «Правую пока не начинай». Она отставила миску.

Набрав ложку с верхом, Рокан потянулся к плите. Тэй’ла отобрала у него ложку, сняла лишнее ребром пальца и вернула, глядя на камень.

Никто из них не смотрел на меня.

Вот это и было самое главное. Утром после любого движения они поднимали глаза ко мне: так? Не так? Сейчас они следили за тёркой, миской, лопаткой и плитой, лишь изредка поглядывая в мою сторону.

Я стоял. Руки за спиной затекли, но я их даже не разминал, боясь подать сигнал, который они примут за команду.

Вот оно и случилось. Утром у меня было три человека, каждый делал своё и ждал моего приговора. Сейчас у меня была кухня.

К вечеру они приготовили целую партию без единого моего слова. Почистив и натерев клубни, Рокан передал стружку Бурти. Тот отжал её, добавил связку и посолил, а Тэй’ла выложила массу на плиту и сняла готовые оладьи. Восемь штук одной толщины и соус, в который кислый сок добавили в самом конце. Поменявшись местами, Тэй’ла взялась за тёрку, Рокан за плиту, а Бурти за соус. Вторая восьмёрка вышла чуть кривее, но с тем же вкусом. Третья ротация заняла больше времени: Бурти, проверяя жар ладонью, считал вслух до трёх, а Рокан над ним ржал, но не мешал.

Взяв по оладье с каждой ротации, я откусил.

Дзынь!

Струна отозвалась низко и без дрожи. Три раза.

Напоследок каждый сам приготовил ещё по две оладьи с соусом, от начала до конца. Остальные только смотрели. Я попробовал все три порции: тот же ровный отклик.

— Завтра открываемся, — сказал я.

Тэй’ла прищурилась. Где подвох? Бурти уронил уголёк. Рокан перестал жевать.

Выдохнув, Бурти полез под лавку за угольком, чтобы никто не видел его лица. Рокан сунул гриб в рот, прожевал и сказал: «Ну а чего? Мы же умеем». Ещё утром он сам в это не верил. Тэй’ла молчала дольше всех. Она поручилась за меня у ворот, когда меня хотели развернуть к верхним тропам, и все эти дни моё испытание было и её испытанием тоже. Проведя ладонью по остывшему краю плиты, она послала одно слово: «Хорошо». Больше ей ничего не требовалось.