К воротам я вышел, когда багровое небо загустело к вечеру. Пошлину на обратном пути с меня так и не взяли.

Разделочный двор уже затих. Огни под навесом погасли, поварята разошлись. От плиты ещё шло сухое тепло, пахло жиром и дымом.

Я опрокинул корзину на разделочный стол.

Сначала разбор. Сам корень в соус не годится: деревянистый и горький. Нужны стручки. Я обрывал гроздья и раскладывал по кучкам. Бледные отложил на зал, тёмно-красные — для соуса. Почти чёрные у основания я ссыпал в отдельную миску. Вышло горсти три. Голые корни отправились в угол у плиты.

Потом огонь. Я раздул плиту и выложил тёмно-красные стручки на раскалённый край.

Ш-ш-ш.

Кожица пошла пузырями и чёрными пятнами, по кухне поплыл сладковатый дым. Я сгрёб стручки в миску и накрыл другой миской. Пусть отпотеют. Минуты через полторы кожица сходила от одного движения ногтя. Самые жгучие перегородки я вычистил ножом: жара в свежих стручках хватит и без них, а их горечь потом перебьёт всё остальное.

Стручки с почти чёрным основанием я истолок в ступке и выложил получившуюся кашицу на сковороду. Утром на дворе питомцев я прогревал сухой огневик для зверей, теперь свежий — для себя. Кашица потемнела, и в носу защипало от копчёного и сладкого. Я снял сковороду с огня, пока огневик не начал горчить.

Южные коренья я запёк в углях до мягкости и размял. Массу из сладкого клубня уварил, пока она не начала тянуться за ложкой. Отлил кислой заправки, травы порвал руками. Всё это легло в большой котелок к очищенным стручкам. Последним я добавил прогретый толчёный огневик.

Огонь я убавил до шёпота.

Руки работали, голова отдыхала. Двор за стеной спал, а у плиты было тепло и пахло так, что хотелось сесть рядом и никуда не ходить. Хоть до утра.

Лира так и не вернула мою ложку, пришлось взять кухонную. Первая проба вышла злой: жар бежал впереди всего, коренья со сладостью за ним не поспевали. Я добавил клубня и дал соусу постоять. Во второй пробе вкус был уже как надо. Сначала коренья со сладостью и копчёная кислинка, а огонь приходил последним, долгий, до самого горла. Сердце очага на этой пробе мигнуло белым и сразу вернулось к фиолетовому. Я его не тронул. Рано.

Капля кислого. Ещё помешать.

Соус загустел и начал держаться на ложке. Сквозь копчёный запах отчётливее проступили фруктовые ноты, по тёмно-красной поверхности пошли ленивые пузыри. Вот здесь и снимать. Передержишь, и жгучесть полезет вперёд, забьёт всё остальное.

Снял.

С полки над мойкой я взял креманку. Глиняная мисочка на короткой ножке, шириной в ладонь, в таких Шмыг подаёт соус к мясу. Плеснул на донышко, прихватил ложку и ушёл в кладовку. Засов.

Каплю на язык.

Огневик ударил в нёбо, жар покатился в грудь. Во Дворце Монарха фиолетовое сердце разгорелось и побелело. Я толкнул огонь по руке к пальцу.

Над когтем Рамзи встала свечка. Белая и беззвучная, как вчера. Кладовка снова побелела до последней полки.

Секунда. Стоит.

Две. Три. Огонёк стоял столбиком, не дрогнув, и только на пятой секунде сник и погас.

Вчера ложка дала свечку на секунду. Сегодня капля продержала её несколько секунд.

Ха!

Я так и сидел с поднятым пальцем и ухмылялся в пустую кладовку. Тот же огонь, тот же палец. Только перец свежий и прогрет вовремя. Вот что значат нормальные продукты.

Потом по каналам пошёл кипяток. Такой же, как вчера, от плеча до кончиков пальцев, и остывать он не торопился. Я переждал, держась за полку.

Вернулся на кухню и наполнил креманку доверху. Котелок накрыл крышкой и отставил на край плиты. Завтра зал тоже захочет «Поцелуя Бездны».

В кладовке я задвинул засов, поставил креманку на полку и сел напротив.

Сколько в ней огня? Капля держит свечку несколько секунд. А капель тут… Я начал прикидывать и бросил. Огонь по ложкам не разливается, это не суп. Может, креманки хватит на весь бой. Может, на те же секунды, только жарче. А каналы? Вчера от ложки они кипели до утра, сегодня от капли кипят снова. Что с ними сделает полная креманка?

Проверить можно одним способом. Выпить. И выйти завтра на песок с выжженными каналами.

Значит, креманка — один выстрел. Вслепую.

Я накрыл её тряпицей и снял маску.

Ладно. Что я знаю о Дагре?

По силе давления он у самого порога четвёртой ступени. В зале «Наживка Терпения» сняла половину, остальное я держал, стиснув зубы. Середина второй ступени против пика третьей. Разница ложится на плечи раньше первого удара.

Быстрый. Через зал прошёл, а глаз за ним не успел. Сам владыка при всех назвал его самым быстрым.

Песок на крови, и ямы засыпаны песком. Этим песком Дагр держал свод над забойщиками. Им же выпил целый барак досуха.

Ладонь заныла.

Я поднёс её к светильнику. Четыре царапины затянулись по краям, а в глубине темнели песчинки. Утром я промыл их и выковырял, что смог достать. Остальные сидели глубже. Я прокалил кончик ножа над огнём и попробовал снова. Одна вышла и легла на край полки. Три остались на месте.

И тянули. Слабо, едва заметно, если сидеть тихо и слушать ладонь.

Утром Пустоты в зародыше оказалось меньше, чем бывает после ночи без маски. Я тогда списал это на ночной опыт. А теперь я чувствовал слабый отток силы к песчинкам в ладони. Похоже, песок в царапинах пьёт меня. Забойщиков такой же песок выпил досуха, а меня тянет по крошке.

Вынутая песчинка темнела на краю полки. Ткнуть в неё белым? Лира говорила, что белое пламя стирает чужие чары. Если она права, должно справиться и с силой в песке. Только каналы после крошечной свечки до сих пор ноют. Проверить, возьмёт ли белое песок, можно, но ещё одна проба может испортить руку к бою. Тем более не стану жечь те три крупицы прямо в ране. Обойдусь.

А завтра этого песка будет целая яма.

Теперь — что есть у меня.

Приёмы верхового закрыты, это решено ещё за столом у жаровни. При Лорде любой из них меня выдаст.

Багровая сила Второго моря даст рывок. Против такой скорости её хватит на один уход, может, на два. Потом море опустеет, а Дагр останется таким же быстрым.

Пустота облегчит тело. Только она же держит полог, и маска пойдёт рябью на глазах у всего города.

Журчание над Пастью нашло корни по просветам и прочло удар по ряби. Но там был туман из Пустоты, а у Дагра песок на крови. Сработает ли оно на песке, не знаю.

И креманка. На один удар, а сколько продержится огонь — неизвестно.

— Негусто, — сказал Вульфрам.

— Зато всё своё.

— Не одного песка тебе надо бояться, — старик помолчал. — Тебя убьёт твоя же рука. Увидишь щель и кинешься. Все кидаются. Опрокинешь креманку, ударишь, а он уже за спиной. Второй креманки у тебя нет.

— Знаю.

— Ты знаешь. А рука?

Вот оно. Огонь один, Дагр быстрее меня. Чтобы белое попало, надзиратель должен на миг оказаться рядом и открытым. Сам. И не успеть уйти.

Какой он?

Я перебирал вечер у Лорда кусок за куском. Мясо, которое хвалил владыка, Дагр швырнул в угли, а повара при всём зале назвал слабаком. От одной насмешки сорвался и полез смахнуть котелок. Убить меня он мог ещё тогда, а хотел другого: чтобы я согнулся у всех на виду.

И Столпом он стал в тех же ямах, на глазах у трибун.

— Быстро он меня убивать не станет, — сказал я. — Повар, которого весь город уже похоронил, ему сам по себе неинтересен. Ему нужно, чтобы трибуны насмотрелись. Будет гонять меня по песку и ронять. А перед концом захочет услышать, как я прошу пощады. Вот тогда и выпью. Креманку к тому времени уже достану и открою. Пусть думает, что повар перед смертью решил напоследок хлебнуть своего соуса. А когда подойдёт добивать — замахнётся. Во весь размах, чтобы с верхних рядов было видно.

— И откроет грудь, — медленно проговорил Вульфрам.

— И откроет грудь.

— А если не замахнётся? Если свернёт тебе шею с первого броска?

— Тогда я в нём ошибся, — я пожал плечами. — Только в зале он себя уже показал. Мог убить, а полез за котелком.