Старик долго молчал.

— Уходить чем будешь? Море кончится на втором рывке.

— Ногами. Море на крайний случай. Пустоту сверх того, что берут маска с Системой, не трогаю. Полог должен стоять до конца.

Если песок истощит запас Пустоты раньше конца боя, одной экономии не хватит. Ещё одна причина не затягивать бой дольше, чем нужно.

— Больно будет. По-настоящему.

— Тем лучше. Сломанного проще играть, когда и правда ломает.

— А сколько после глотка у тебя будет времени? — спросил Вульфрам. — И выдержат ли каналы, пока он подойдёт?

— Вот этого не знаю. Потому и пить надо, когда он уже рядом. Пока ждёт, что я начну скулить.

— И второго удара не будет.

— Не будет.

— Ну хоть понимаешь, — проворчал Вульфрам. — Уже лучше, чем я думал.

Значит, так. Не нападать. Уходить и тянуть время, падать и подниматься всё медленнее. Креманку достать и открыть до последнего сближения. Пусть поверит, что повар сломан, пусть насладится. Когда остановится рядом, дожидаясь мольбы, — выпить. А на замахе уже ударить белым в открытую грудь. Не раньше: каналы второго раза могут не выдержать.

Остаётся мелочь. Снадобья на песок не пускают. В первую неделю я проходил мимо ям, когда страж у входа как раз вытряхивал на камни флакончики из чужой сумки.

Прятать креманку я не стану. Соус есть соус. Понесу как есть и на досмотре выложу сам. Захочет страж попробовать, пусть пробует. Владыка вон тоже попробовал.

Я задул светильник.

Утром кухня двора гремела без меня. Я только убавил жар под котлами у Бурка и поднялся по кольцу к третьему подъёмнику. В заведении с утра шли заказы, и я готовил почти машинально. Лира за всё утро не сказала мне ни слова, только перед полуднем молча поставила передо мной миску мяса и ушла за стойку. Я съел всё до крошки.

К вечеру я накрыл креманку тряпицей, закрепил её бечёвкой в два витка под ободком и завязал узел с вытяжной петлёй. Мисочку обернул толстым кухонным полотенцем и уложил в нагрудный карман передника, ножкой вниз, к самому телу. Петлю вывел из кармана наружу: один рывок, и узел распустится. Падать мне сегодня придётся много.

Я вышел.

Рёв трибун я услышал за три улицы. Говорят, весь город уже поставил против повара.

Надеюсь, Шарг всё-таки поставил на повара…

Глава 5

Пока весь город делал ставки на надзирателя и повара. Владыка Варгот с раннего утра раз за разом ломал небо…

— Раздуть печь. До предела.

Мастер у верхнего желоба застыл с ковшом в руках.

— Господин, плавка не сошла. Ещё четверть…

— До предела, — повторил Варгот, не повышая голоса.

Жар шёл снизу слишком медленно. Варгот стоял на старой площадке, вырубленной в стене провала выше всех городских колец, и чувствовал тепло только у колен. Плавильня могла ждать сколько угодно. Он ждать не собирался.

Под площадкой в скалу был врублен зев главной плавильни. Он дышал в такт подмастерьям: вдох мехов, выдох белого воздуха. По желобам ползли светящиеся полосы металла жилы, каждая тускнела к хвосту. Подмастерья висели на рычагах, и мехи поднимались над ними в полтора роста. Ниже по уступу ловчие держали на цепях гончих. По чёрным гривам бегали искры, камень под лапами темнел пятнами.

Столп Жилы подошёл сбоку и остановился на два шага дальше, чем встал бы любой другой из Столпов.

— Господин. Заберёте огонь сейчас, металл застынет в желобах. Это полосы на награды и на выдачу родам. Выбивать потом молотами, кучу времени убьём и треть потеряем.

— Металл подождёт, — сказал Варгот.

Столп Жилы наклонил голову и отступил.

Последним привёл свору Столп Пепла. Шесть лучших гончих города, каждая со своим жаром.

— Их жар тоже понадобится, господин?

— Весь.

Пепел оглянулся на зверей и добавил с усмешкой:

— Я поставил на Дагра сорок пластинок. Повара размажут по песку раньше, чем рассядутся трибуны.

Варгот не ответил. Повар его не занимал.

Загоны теперь стояли пустыми. Круг из тел и кровь в бороздах поднимали рябь на печати: так старшие уходили наверх, пока дыра не стала просить больше, чем провал мог ей дать. В прошлом году он вылил в борозды вдвое против обычного и отдал последних пленных. Рябь поднялась и легла.

Кровью эту крышку больше не поднять.

Варгот прошёл к самому краю площадки, откуда когда-то уходили наверх, и поднял ладонь к пустому небу над провалом.

Внизу разворачивался город: кольца уступов, огни на каждом, рыжая муть мастерских, чернота разработок на самом дне. Над плавильней стоял дым. Над всем этим, на старом уступе, стоял он сам, в плаще из тёмной шкуры, с поднятой рукой, а за ним замерли Столпы и подмастерья.

Воздух над уступом вздрогнул.

В небе проступили бледные линии толщиной в волос, как иней по стеклу, и сразу погасли. Печать стояла на месте. Пустой ладонью её было не взять.

Варгот опустил руку. Кровь доводила его только до двери, а открыть её больше не удавалось.

Значит, весь жар, какой есть, в один удар.

— Качайте, — сказал он и снова поднял ладонь.

Мехи взревели. Зев печи побелел, и жар пошёл вверх видимым маревом. Марево сворачивалось в жилы, жилы тянулись к площадке, к поднятой ладони. Свет в желобах погас. Металл потемнел и встал. Факелы на тропе съёжились и потухли один за другим.

Гончие заскулили. Чёрные гривы теряли искры, шерсть на загривках выцветала до серого пепла.

На ладони Варгота встал огонь без света. Тёмный язык с багровой каймой, и вокруг него темнело: свет проваливался в этот язык и назад не выходил. Камень под сапогами налился красным.

Подмастерья бросили рычаги и попятились к стене, не смея повернуться к хозяину спиной. Ловчие опустились на колени рядом с посеревшими зверями и держали цепи, хотя камень жёг им ноги, и кожа шипела. Столп Пепла стоял и смотрел, как гаснут его лучшие гончие.

Варгот толкнул руку вверх.

Из ладони в небо ударил столб чёрного пламени. Свет по его краям гнулся и затягивался внутрь, и воздух шёл за ним следом, с рёвом, который не кончался. Там, где столб упёрся в пустоту, небо вспыхнуло белыми жилами. Жилы разбежались, сцепились в узор, и узор накрыл всё небо над провалом. Внизу, на кольцах, демоны задирали головы, а кто-то уже упал на колени посреди улицы.

Чёрное расползлось по узору, как чернила по льду. Белые нити под ним чернели, вспухали и лопались одна за другой, с треском весеннего ледохода.

Узор разошёлся.

В прорехе открылась багровая щель, и из неё потянуло холодом. Запах был чужой: дождь и снег. Варгот вдохнул его и задержал дыхание. За щелью на миг стал виден кусок неба, которого в провале не бывает. Чистого и голубого.

Мир людей.

Потом узор вокруг чёрного пятна налился ярким светом. Знаки на его линиях провернулись, тяжело и слитно, как ключи в замке. По всему небу ударил гул.

Щель захлопнулась.

Чёрный столб переломился и пошёл обратно вниз. Варгот отдёрнул руку, но удар уже дошёл до площадки: камень лопнул от края до стены, уступ просел на ладонь, подмастерьев швырнуло на колени. Полоса металла жилы на щеке Варгота задымилась, и запахло его собственной палёной кожей.

Ловчие уткнулись лбами в раскалённый камень. Одна гончая осталась лежать на боку и больше не поднялась. Варгот переступил через неё.

Узор погас. Небо снова было пустое и багровое.

Сверху медленно падала снежинка. Она легла на красный камень у его ног и с шипением исчезла.

Печь молчала, металл встал в желобах. Печать стояла.

— Господин, — сказал Столп Пепла в камень под собой. — Ловчие прошли восточные гряды дважды. Верхового не нашли.

Варгот смотрел в пустое небо.