Лезть туда — смерть.

— Вот, значит, куда девались ваши ловчие, — выдохнул я. Туман проглотил и это. — И бойцы третьей ступени заодно.

Я стоял в шаге от кромки. Ближний корень огневика покачивался в паре шагов над пустотой: рукой не достать, хотя совсем близко. Под ним в тумане ждало то, чего боятся даже сильные.

Ямы уже завтра. В котелке под топчаном горсть стручков. А единственная приправа, от которой горит белый огонь, растёт над пастью вот этого.

Как снять огневик отсюда и не отправиться в туман следом за мышью?

Глава 4

Повар полез бы за перцем руками. Рыбак сядет повыше и закинет удочку.

Хорошо, что я и то и другое.

Щупальце до мыши дотянулось легко, но выше кромки поднялось от силы на полтора роста. Не факт, что это его предел. Для начала заберусь повыше.

Шагов через двести обрыв вздыбился бурым горбом на добрый десяток ростов над кромкой. Я забрался по трещинам и свесил ноги над туманом. Камень холодил сквозь штаны, а у меня впервые с вечера у Лорда отпустило плечи. Шарг со ставками остался за скалами. Здесь были снасть и добыча.

— Ты за приправой пришёл или ногами болтать? — проворчал Вульфрам.

— Одно другому не мешает.

Удочка вышла из слота, из перстня я достал корзину из-под рыночного огневика.

Леска повисла отвесно: воздух над Пастью стоял мёртвый, хотя корни на подвесах качались. Я подвёл крючок к ближнему и подсёк. Почувствовал через рукоять короткий рывок: подвес лопнул, и корень повис на моей леске.

Я надломил бледно-рыжий стручок и понюхал. Дымок с горчинкой, а жар едва-едва. Для разминки сойдёт.

Сначала я перебрасывал крючок за корень, потом приноровился: бросать чуть слабее, чем кажется нужным, чтобы крючок падал на узел сверху. Корень за корнем ложился в корзину, и над пастью твари, которая сожрала невесть сколько бойцов третьей ступени, я сидел и улыбался.

Только самые красные висели глубже, в тумане. Я забросил туда наугад. Пусто. Правее. Тоже пусто.

Глазам туда хода нет. А Журчанию?

Я включил его и под белым туманом увидел толщу Пустоты, серую и стоячую, знакомую по Безмолвному Истоку. Видеть неподвижную Пустоту меня давно научила «Ладонь Тихой Заводи», и сил это не отнимало.

А в толще были окна. Ясные пятна с узловатым контуром внутри: в самих корнях огневика Пустоты не было, и на сером фоне они выделялись просветами.

Ага. Где просвет, там и корень.

Я положил крючок в середину просвета пошире и подсёк. Наверх пошёл первый корень с тёмно-красными стручками. Под тяжестью грозди удилище согнулось. Даже на уступ потянуло жгучим.

Толща под ним вздрогнула. Из тумана ударило бурое щупальце толщиной с моё бедро и сгребло корень прямо с крючка. Щупальце метнулось на пару ростов вверх, обвисло и ушло в белое вместе с добычей. Давление из скал налегло на колени даже сквозь «Наживку Терпения», а само щупальце до уступа далеко не достало.

— Э! — рявкнул я вниз. — Моё!

Туман проглотил мой крик на полпути вниз.

Обидно было по-рыбацки: вёл, уже видел, а у самого берега сошла.

Следующий корень я вёл и смотрел на толщу под ним. По ней разошлись круги ряби. Так морщится вода, когда под поверхностью разворачивается щука.

Рука дёрнулась, как на поклёвку. Корень подпрыгнул, щупальце ударило в пустое место.

Вот так. Рябь у тебя вместо поклёвки, дружок.

Тем же манером я поднял ещё два корня с тугими тёмно-красными стручками.

— Брысь! — бросил я вниз, когда очередное щупальце промахнулось. — Ишь, повадился! Своё лови, а к чужому садку лапы не тяни.

Так гоняют с причала наглого кота, который примерился к улову.

— Оно тебя не слышит, — заметил Вульфрам.

— Зато мне полегчало.

На пятом забросе рябь пошла с двух сторон. Я увёл леску от левой, и второе щупальце сгребло корень на лету.

Я раскрыл «Счёт Капели», и внимание разошлось по толще целиком. Щупалец оказалось пять, каждое караулило свои просветы. Один крючок берёт одну добычу. От одного охотника уведу, другой возьмёт.

— Сдаёшься? — оживился Вульфрам. — Иди домой, у тебя завтра дело поважнее перца.

— Ещё чего. Я только разошёлся.

Значит, крючков нужно больше пяти. Нить я расщеплял и раньше. Я достал из перстня коробку с крючками и пустил в леску силу Первого моря. Чуть ниже вершинки Нить разошлась веером на восемь веток, и на каждую я посадил по акватариновому крючку. Лишней Пустоты снасть не брала: зародыш, как всегда, кормил только маску с Системой.

Восемь крючков легли в восемь просветов, и я следил одновременно за всеми крючками и пятью щупальцами. Рябь поднялась под тремя ветками. Там я подсекать не стал, и щупальца обвились вокруг веток Нити выше крючков. Остальные пять я подсёк разом, и пять корней пошли наверх. Два свободных щупальца дёрнулись следом, но их рябь я поймал раньше: ветки ушли в сторону, удары пришлись в туман. Я потянул три ветки без добычи вверх. Гладкая Нить проскользнула между витками щупалец, следом вышли и крючки.

Пять корней с одного заброса.

— Ха!

Звук утонул, ну и пусть. Твари внизу больше нечем было мне ответить.

Веер уходил вниз и возвращался с гроздьями. Я разбирал корни прямо на уступе: бледно-рыжие в левую сторону корзины, тёмно-красные в правую. Стручки, почерневшие у основания, я обрывал и складывал на отдельную тряпицу. Эти самые злые.

Один такой я надломил. Сок выступил тягучей каплей и пах копчёным, с кислинкой вяленой вишни. Следом в нос ударил жар, глаза заслезились. Я лизнул срез. Язык вспыхнул, тепло покатилось по нёбу вниз, и пламя в очаге качнулось навстречу.

Этот в соус. И этот. А бледные пойдут в зал, гостям для храбрости.

Внизу щупальца мазали и злились. Одно хлестнуло по туману так, что белое впервые за весь день пошло ленивой волной. Другое скрутилось узлом вокруг места, где только что висел крючок. Я поглядывал на них краем внимания. Плещет рыба у берега, и пусть себе плещет.

Ради удовольствия я попробовал похитрее. Двумя ветками подцепил тяжёлый корень с гроздью в полтора десятка стручков, а третьей, пустой, поводил перед ближним щупальцем рывками, с паузами. Оно кидалось за ней трижды. На третий раз я подпустил его вплотную и выдернул крючок, прежде чем щупальце успело обвиться вокруг Нити.

— Пять веков живу, — сказал Вульфрам, — а верхового, который удит перец над пастью твари, вижу впервые.

— А в Горне его как добывали?

— Покупали.

— Зря. Покупной вялый.

Старик фыркнул, но спорить не стал.

Корзина тяжелела. Я сидел над пропастью, болтая ногами. Снизу холодил камень, сбоку жгуче пахло из корзины, удилище пружинило в руке от каждой подсечки. Каждый веер отпивал из Первого моря по глотку. К концу оно заметно обмелело, но до дна было ещё далеко.

Где-то на десятом веере мысль пришла сама. Журчание я учил, чтобы видеть Пустоту. А оно помогает различать и предметы, в которых её нет. Они выделяются просветами в серой толще. По этим просветам я и находил корни сквозь туман.

Запомню.

Корзину пришлось подпереть коленом. Хватит. Остальное пусть дозревает до следующего раза.

Крючки я ссыпал в коробку, удочку отправил в слот и полез вниз с корзиной.

На тропе у кромки сухой Красный с сумкой через плечо осматривал камни. Пальцы обожжены до черноты: сборщик с нижнего кольца пришёл за корешками, которые ветром прибивает к краю. Из сумки у него торчали три бледных корешка длиной с ладонь.

Сборщик поднял голову и увидел меня. Потом корзину: тёмно-красные гроздья с верхом, а поверх тряпица с почти чёрными.

Пасть у него открылась и так и осталась.

— Ветром прибило, — сказал я. Туман съел половину звука, но сборщик расслышал. — Сегодня ветрено.

Пыль на камнях вокруг лежала не шелохнувшись.

Ответа я не дождался. На повороте тропы оглянулся. Стоит. Сумка висит, пасть открыта.

Через час за спиной шмыгнула первая ящерка, а потом в лицо дунул ветер. После Пасти даже он показался болтливым.