Из родного мира к нему приходила лишь мелочь. Воздух рвался, в прорехе крутилась воронка с багровыми жилками. Старшие уходили наверх так же, только разрывом во всё небо.

Чёрная воронка, по ней багровые жилки, прямо вокруг зубьев копья. Так докладывал Урм.

Багряный Разлом и есть разрыв, маленький, на одного. Тот, кто умеет рвать на ширину груди, сумеет порвать и шире. И этот ключ от клетки ходил где-то по провалу на двух ногах.

Варгот сжал пальцы. Жар с них ещё не сошёл.

Верховой разорвёт ему проход. Потом станет в этом проходе первой кровью, как только перестанет быть нужен. А наверху, прямо над печатью, стоит человеческий город. Варгот выйдет из прорехи первым, обведёт его загонами и будет держать дыру открытой кровью целого города, пока не поднимется выше, туда, где стояли старшие. Собственный город Варгот оставит внизу либо погонит перед собой.

Ловчие давно вели поиски, раз за разом находя пустые пещеры. Оставить поиски одним ловчим значило ждать дальше. Объявить награду всему провалу значило получить верхового быстро, но, может статься, с переломанным хребтом.

— Пепел.

— Господин.

— Награда за верхового с копьём о пяти зубьях. Поднять. Объявить сегодня, на всех кольцах и на всех дворах. Брать живым.

Столп Пепла поднял голову.

— Живым, господин?

— Живым и целым, — сказал Варгот. — Хаша и Урма держи при себе. Они его видели и укажут.

Размера награды и кары он не назвал. Пепел разнесёт их по провалу сам, и выйдет страшнее, чем сказал бы Варгот.

Столп Жилы кашлянул над треснувшим желобом.

— Господин будет вечером в ямах?

Варгот посмотрел на остывшие желоба.

— Буду, — сказал он. — Мне нужно посмотреть, как кого-нибудь раздавят.

* * *

— Гляди, ужин сам пришёл на бойню!

— Ужин подаётся на стол, — сказал я, не сбавляя шага. — А ты, судя по всему, завтрак. Тебя-то кто сюда принёс?

Хохот, поднявшийся было надо мной, свернул на крикуна и накрыл его с головой. Крикун набрал воздуха, посмотрел по сторонам и сдулся, как воздушный шарик.

Я поднял глаза и про него забыл.

Малую яму нижнего кольца я видел: круг земли, костяной барьер по пояс, два десятка орущих рож над ним. Эта начиналась там, где кончалась улица, и уходила вниз исполинской воронкой. Ряд за рядом, кольцо за кольцом, камень, срезанный уступами, и на уступах уже сидели. Внизу, на дне воронки, лежал круг песка, и песок светился рыжим от огней в корзинах. От песка до первого ряда поднималась стена в три роста, а поверх неё шла решётка из металла жилы.

У входа ревели ездовые твари. Двухвостые, в костяных пластинах на лбу, под расписными попонами с гербами родов. Служки держали их за морды и разводили подальше друг от друга.

— Двадцать к одному против повара! — орал учётчик ям поверх давки у стойки. — Двадцать к одному! Кто на повара? На повара ставьте, не стесняйтесь, кормить он уже никого не будет!

Давка у стойки шла в три слоя. Я встал в хвост и начал продвигаться.

Шарг стоял у самой стойки, выложив брюхо поперёк очереди, и при виде меня быстро убрал за спину свежую бирку.

— Рамзи! — обрадовался он слишком громко. — А я тут… стою.

— Вижу. Что на бирке?

— Пластинка на тебя, — сказал Шарг с достоинством. — На память. И десяток на Дагра. Чтоб не разориться.

Пластинка на память. Трогательно.

Я вытряхнул кошель в ладонь и перебрал пластинки. Двести семьдесят. Всё, что принёс мне зал у третьего подъёмника, от первого вечера до вчерашнего.

Двадцать к одному. Двести семьдесят превращались в пять тысяч четыреста.

На себя я ставил впервые в двух жизнях, и второго такого вечера мне никто не устроит. Пять тысяч за собственную жизнь выглядели жидко. Тысяча давала двадцать тысяч.

Не хватало семисот тридцати.

— Шарг. Дай в долг семьсот тридцать.

Шарг перестал улыбаться.

— Ты вообще в своём уме? — он наклонился ко мне, и от него пахнуло вчерашним потом. — Ты сегодня умрёшь. Знаешь, сколько принесёт мне мёртвый повар? Ни пластинки! Я уже повара теряю, а ты хочешь, чтобы я вдобавок семь сотен в песок высыпал?

Значит, в победу он не верит ни на пластинку. Уговаривать его бесполезно, Шарг считает только свою выгоду.

— Верну вдвое, — сказал я. — Тысячу четыреста шестьдесят. Из двадцати тысяч.

— Из каких двадцати тысяч⁈

— Из тех, что лежат в кассе и ждут моей победы.

Очередь развернулась к нам целиком.

— Дай ему, брюхо! — крикнули сзади. — Он тебе с того света вернёт!

— Повар, займи у Дагра! Он всё равно вечером всё твоё заберёт, пусть вперёд отдаст!

— Хорошая мысль, — согласился я. — Заодно и посуду ему вручу, раз он вечером в хозяева метит.

Очередь загоготала. Вот только Шарг не гоготал. Он сопел, и под сопением шла работа его мозгов.

— Мёртвый не платит, — выговорил он наконец. — Ни вдвое, ни втрое. Ни пластинки не дам, хоть на колени тут встань.

Вот оно. Обещания ему мало: вдвое бывает только с живого. Ему нужно получить своё и с мёртвого.

— Тогда возьми залог, — сказал я. — Рецепт «Поцелуя Бездны». Весь, от сырья до последней капли кислого. Не верну долг — он твой.

Шарг открыл рот.

Соус, который он мне запретил продавать на сторону. Соус, за которым к нему ходит рудничный со спутником и добавки которого потребовал владыка. Он держал его в своём зале только потому, что держал меня.

— Так ты… — начал Шарг.

— Плашку! — рявкнул учётчик, не дожидаясь ответа Шарга. — Руку сюда.

На стойку шлёпнулась плашка. Тёмная, с мою ладонь, гладкая, как речной камень на отмели. Перед нами с такой же возился забойщик: брал ставку в долг под какое-то своё добро, прижимал ладонь и жмурился от усердия.

Я положил ладонь сверху.

— Струйку силы, — буркнул учётчик. — Ровно. И держи в голове то, что пишешь. Отвлечёшься — запишется и то, на что отвлёкся.

Я пустил в плашку тонкую нить из Первого моря и провёл по ней в памяти весь соус, от корня над туманом Пасти до той минуты, когда снял котелок с огня.

По плашке от края к краю медленно поползла мелкая рябь.

Силу приходилось подавать тонкой непрерывной струйкой в такт дыханию. Практик первой ступени такую не удержит: у него сила идёт толчками. Значит, пишут этим со второй, не раньше.

А если так пишут долг забойщика у ворот ям, то техники пишут этим и подавно. Вот куда делись свитки. Месяц я ходил по рынкам Красных, не встретил ни одного свитка и списывал это на бедность. Над свитком рука дрогнет, чернила расплывутся. Прочтёт его любой грамотный. Тёмная плашка хранит образ таким, каким его вложили, а открывается только тому, кто пустит в неё силу.

Запомню. И куплю себе такую, как только будет на что.

Рябь дошла до дальнего края и погасла. Зеваки тянули шеи. Смотреть было не на что: лежала гладкая тёмная плашка.

Учётчик сунул плашку в кожаный конверт, затянул шнур, прижал к узлу печать ям и убрал конверт под стойку.

— Вскроем, если повар не выйдет с песка. Или если выйдет и не вернёт долг, — он глянул на Шарга. — Сыпь.

Шарг высыпал семьсот тридцать, и каждую пластинку отдирал от себя с кряхтением. Я высыпал рядом свои двести семьдесят.

Тысяча на повара.

Учётчик вырезал на костяной бирке сумму, пробил метку кассы и толкнул мне через стойку.

— Двадцать тысяч, — сказал он. — Если выйдешь.

Очередь взвыла от восторга.

— Повар купил себе похороны получше!

— С музыкой!

— С музыкой и с девочками, — согласился я. — Вы приходите, место будет.

Шарг смотрел на свою бирку, потом на стойку, под которой лежал конверт, и до него доходило.

— Я ведь даже не знаю, что в нём, — сказал он тоскливо.

— Узнаешь. Над моим телом, — я спрятал бирку в нагрудный карман передника, рядом с креманкой. — Так что не торопись.

Шарг посопел и впервые за всё знакомство сказал мне то, чего я от него не ждал:

— Ты это… выходи.

Очередь сзади зашевелилась, и в неё, толкаясь, протиснулись трое. Долговязый Дрыг. Круглый Бурк. За ними, прижимаясь к стойке боком, Шмыг. Все трое красные до затылков, глаза в пол. Шмыг что-то сжимал в кулаке.