Шарг обрадовался.

— О! Правильно, ребята! Ставьте на надзирателя! Хоть кто-то с кухни заработает!

Учётчик уже тянулся к строке Дагра.

Зла на них у меня не было. Полпластинки для поварёнка — это день у котла и ночь в бараке на двенадцать коек.

— Ставьте на Дагра, — сказал я. — Серьёзно. На меня двадцать к одному ставят только дураки, а на Дагра — верняк.

Шмыг разжал кулак и выложил на стойку три половинки пластинок, одну к другой, рядком. И сказал в пол:

— На повара.

— На повара, — повторил Бурк громче.

Учётчик занёс палец над табличкой и не опустил.

— Из Пасти никто не возвращается, — выговорил Дрыг медленно, как он всё выговаривает. — А он оттуда корзину перца приволок. Такого песком не засыпать.

— И котёл он мне до дыр так и не дотёр, — добавил Бурк, глядя куда-то мимо меня. — Значит, живому повару в нём ещё варить.

Я открыл рот и тут же закрыл.

Учётчик хмыкнул, сгрёб три половинки в ящик и вырезал на бирке «повар». Бирку он сунул Шмыгу, и тот вцепился в неё обеими руками.

Слов у меня так и не нашлось. Я положил ладонь Бурку на плечо и кивнул Шмыгу. Шмыг наконец поднял глаза от пола, а Дрыг вытер нос рукавом и отвернулся.

Шарг уткнулся в свою бирку. Учётчик на этот раз не засмеялся.

Лира стояла в двух шагах, скрестив руки, в своём мороке стройной Красной красотки. С той ночи в кладовке она не сказала мне ни слова: ни вечером, ни утром, когда молча поставила передо мной миску мяса.

Теперь заговорила. Тихо, так, чтобы слышал только я.

— Тысяча, — она смотрела не на меня, а на стойку. — На что ты поставил тысячу, Рамзи? На свечку на одну секунду?

— Свечка подросла, — сказал я.

— Насколько?

— Увидишь с трибуны.

Она ничего больше не спросила и ставить не пошла, ни на меня, ни на Дагра.

Учётчик уже отвернулся к следующему и бросил мне через плечо, не оборачиваясь:

— И это. Правило ям. Найдут у бойца на досмотре снадобье — бой проигран, все ставки на него уходят в кассу. Попусту не носи.

Про запрет я знал. Флакончики у входа я уже видел.

Только теперь креманка в кармане передника весила тысячу пластинок, заложенный Шаргу рецепт и три поварские половинки, которые Шмыг нёс сюда в кулаке.

Внизу, на дне воронки, ударил гонг. Глухо и длинно, и трибуны отозвались сверху вниз, волной.

— Бойцов к спуску! — заорали от решёток.

Я тронул петлю узла на креманке и пошёл.

Проход под трибунами был низкий и тесный, в два плеча шириной. Сверху, через камень, катился рёв, оттуда же сыпалась пыль. Внизу проход кончался решёткой, а за решёткой лежал освещённый круг песка.

Здесь не орал никто. Бойцы стояли вдоль стены и ждали досмотра молча.

Страж у спуска вытряхнул на камни сумку того, кто шёл передо мной. Выкатились четыре флакончика. Страж поднёс каждый к носу, обнюхал и поставил в рядок у ноги, а потом накрыл рядок лапой и надавил. Хрустнуло. Из-под лапы потекло тёмное, запахло травяной горечью.

Боец ничего не сказал и ушёл в боковой проход, к выходу. Его бой закончился, не начавшись.

Я посмотрел на арену поверх плеча стража. Снизу яма была совсем другая. Трибуны уходили вверх, и свет шёл оттуда, а не отсюда. Песок за прутьями жил сам по себе: вспухал мелкими гребнями, вёл их шага на два и ронял.

На меня этот песок сегодня ляжет целиком.

— Карман, — сказал страж.

Он был шире Шарга и выше меня на полторы головы, и под лапой у него ещё хрустело стекло, когда он потянул когти к моему переднику.

Креманку я достал раньше, чем когти дошли до кармана. Размотал полотенце, дёрнул петлю, бечёвка сошла двумя витками, тряпица откинулась. Я поставил мисочку на камень между нами, донышком вниз, открытой.

— Соус, — сказал я. — К мясу.

Страж взял креманку в два когтя, поднял к морде и втянул воздух. Морда у него собралась складками.

— Снадобье. На песок нельзя.

Лапа легла поперёк прохода, между мной и песком.

Найдут у бойца на досмотре снадобье — бой проигран, все ставки на него уходят в кассу.

Тысяча пластинок, заложенный рецепт и три половинки Шмыга. Всё это сейчас висело в двух когтях стража.

Ну конечно. Тёмное, густое, в мисочке, пахнет резко. По его опыту такое нюхают и давят.

Словами тут ничего не докажешь. Такое доказывают на вкус.

— Это огневик, южные коренья и уваренный клубень, — сказал я. — Жжётся сильно, к силе отношения не имеет. Попробуй.

— Чего?

— Попробуй, — повторил я спокойно. — Коготь макни. Если это снадобье, ты это поймёшь сразу. А если еда, вернёшь мисочку и уберёшь лапу.

Страж посмотрел на меня, на креманку, на бойцов у стены. Бойцы смотрели на него.

Он макнул коготь и облизал его.

Секунды полторы ничего не происходило. Потом страж распахнул пасть, втянул воздух, и его согнуло.

Кашлял он долго и с чувством. Из глаз текло, он мотал головой и хватал ртом воздух, а креманку при этом держал на отлёте и не расплескал ни капли.

— Огневик, — подтвердил я.

— Еда, — просипел страж, утирая морду. — Еда это. Забирай.

Он сунул мне креманку и убрал лапу от прохода.

У решётки заржали. Кто-то посоветовал ему допить, чтоб жару в бою хватило.

Я стянул тряпицу бечёвкой в два витка, завязал узел с вытяжной петлёй, вывел петлю наружу, обернул креманку полотенцем и уложил обратно в карман передника, ножкой вниз.

От верхнего края спуска донеслось:

— Ешь, повар. Последний ужин разрешаю.

Дагр стоял у входа для второго бойца, в плаще, с широким поясом, и песок с его когтей тонкой струйкой полз вверх по склону, против сквозняка.

— Я тебя в переднике и похороню, — добавил он. — Чтоб узнавали.

— Распоряжаться моим ужином и моими похоронами ты сможешь после победы, — сказал я ему наверх. — А до победы у тебя сегодня, Дагр, целый бой.

Трибуны над спуском взвыли, и рёв покатился по воронке.

А потом трибуны смолкли.

Сверху, с высоты, пошли трубы. Низкие, в три голоса, и огни в корзинах у решёток присели к самым углям, сами, без ветра.

Через верхнее кольцо на высокое место въезжал Варгот.

Зверь под ним был вдвое выше любого демона в холке. Шкура как застывший шлак: чёрная корка, а в трещинах тлело багровое. Факел на столбе лизнул его бок, когда он прошёл мимо, и на корке не осталось даже отметины. Голова у него была тяжёлая, низко посаженная, глаза горели углями. Шесть хвостов волочились за ним плетями, и костяные гребни на них оставляли в камне шесть борозд.

Слуга с ковром не успел отступить. Один хвост мазнул его по боку, и демона швырнуло о стену высокого места с коротким мокрым стуком. Ковёр развернулся и съехал по ступеням.

Варгот не обернулся. Он сошёл со зверя и сел, а слугу со ступеней никто не убрал, и ковёр остался лежать развёрнутым.

Запомнил.

Ящер улёгся у его ног, положил морду на передние лапы и приоткрыл пасть. Язык пошёл наружу, медленно, и повёл по воздуху из стороны в сторону, потом ниже, к решётке. Морда поворачивалась к кругу песка и задерживалась на каждом гребне.

Я стоял в проходе и держался подальше от прутьев.

Варгот шевельнул пальцами.

Вперёд, к краю высокого места, вышел глашатай, и за ним поднялась свита ловчих. Однохвостые гончие натягивали поводки и роняли с грив искры. Двухвостый ящер выпустил раздвоенный язык и попробовал воздух, как тот, что лежал у ног владыки. Трёххвостая крылатая тварь сложила крылья и переступила с лапы на лапу. У старшего ловчего за плечом стоял пятихвостый, в костяных пластинах от морды до хребта, и не двигался вовсе.

— Волей владыки! — покатилось сверху. — За верхового, человека с копьём о пяти зубьях! Пять тысяч пластинок! Дом на верхнем кольце! И полоса металла жилы в тело!